Началось, подумал Лыков. Вот ради того, что он сейчас спросит, поляк затеял весь сыр-бор в театральном буфете. Ясно, что это касается розыска. Непонятно только, почему пан действует столь топорно.
Ресторатор вздохнул, никак не решаясь приступить к делу. Оглянулся на дверь. Прислушался, нет ли кого на лестнице. Потом наклонился к плечу сыщика и сказал вполголоса:
— Пан Алексей! Я очень-очень извиняюсь. То не я хотел, меня заставили. Сам бы я никогда!
— Говорите, пан Тадэуш. Я давно уже жду с вашей стороны этого разговора.
— Так заметно, да?
— Очень заметно.
Крухляковский почему-то сразу воспрянул духом.
— Эти джечи! Ради них мы готовы на все, ведь так? Я очень-очень извиняюсь за свой интерес…
— При чем тут дети?"
"— Ну как при чем?! Гоноратка вчера увидала пана Егора, когда он приходил до старого Войцеха.
— И?
— И не отставала от меня даже и сегодня. Все выпытывала, кто этот чекавы мводжежь.[35] А откуда я знаю, кто он?
— Так дело в ней?
— В ней, в моей цурке, в ком же еще! Она очень своенравная, но мы с маткой ее любим без памяти.
— Веревки вьет?
— Да, то так! И всех женихов гонит, все не по ней. А тут пан Егор! Он очень хорошо воспитан, то сразу видно, с первых же слов. Хоть и русский. Прошу простить, пан Алексей, но то неожиданно для поляка. Сегодня он почти не пил, даже шампан! Тоже неожиданно.
Лыков уже все понял, кроме одного.
— Так что у вас за вопрос, в конце концов?
— В конце концов? — удивился тот. — В каком смысле?
— Ну, это такой оборот речи у русских.
— Никогда не слышал!
— Пан Тадэуш. Что вы хотели у меня спросить?
— Да, то так. Это очень-очень важно. Все может испортить, вот! Скажите, у пана Егора нет нажэтшоны?
— Кого-кого? — опешил Лыков.