Доказательство бросалось в глаза: речь шла именно о незнакомце, без сомнения, замешанном в каких-то темных делишках, и именно поэтому никто не называл его по имени. Николя упрекнул себя за невнимательность. В самом деле, после пребывания на крейсере «Сент-Эспри» и сражения при Уэссане этот разговор отошел в далекое прошлое и как-то позабылся. Шрамы, усталость, дальнейшие события как в Версале, так и в Париже побуждали его двигаться вперед, не оставляя времени оглянуться и осмыслить даже недавнее прошлое.
— Эме, мне надо ехать.
— Об этом не может быть и речи.
— Я должен.
— Нет. Я говорила с Бурдо, и он заверил меня, что сегодня после полудня у вас нет никаких срочных дел. В вашем состоянии необходимо соблюдать покой и послеобеденный отдых. Вам его рекомендовал Семакгюс.
Честно говоря, ничего срочного до шести, до встречи с Ретифом де ла Бретоном, не было. Ленуар мог подождать, он встретится с ним вечером. С заговорщическим видом, но не проявляя любопытства, Гаспар провел их в апартаменты, где они иногда встречались, когда превратности работы сыщика даровали им возможность короткого свидания в Париже.
Как только они остались одни, Эме склонила голову ему на плечо, обдав его ароматом жасмина. Он отнес ее на кровать, где она принялась аккуратно раздевать его и, воспользовавшись моментом, игриво шепнула ему на ухо, что сейчас от него гораздо меньше несет хорьком, нежели по возвращении из Бреста. Он не ответил, предоставив возможность действовать ей, и оказался прав.
Когда Николя проснулся, часы пробили пять. Эме исчезла. Он ощущал себя бодрым и отдохнувшим. Гаспар помог ему одеться и проводил до дверей. На улице Де-Шез он окликнул фиакр, но тут же передумал и решил пешком отправиться в таверну на площади Шевалье дю Ге, где его ждал Филин.
Ему следовало как следует осмыслить все, что поведал ему Бурдо, соединить его рассказ с намеком на месмеров чан, о котором он вспомнил благодаря разговору с Эме, и, не прибегая к логике, предоставить свободу собственному воображению.
Пока он блуждал по лабиринту пассажей и проулков, сценки уличной жизни все больше отвлекали его от тревоживших мыслей. Солнце клонилось к закату, но жара не спадала.