Когда жалел, ласкал и шептал, что не любит, да с таким трепетом выдыхал эти слова на ухо, что она растворялась в его руках от собственной любви к нему. Его пальцы по-прежнему самые нежные и знающие, его смех – самый лучший звук в мире, а запах волнует ничуть не меньше.
Белов перехватывает инициативу в поцелуе, и Вера сильнее зажмуривается, а когда глаза закрыты, он так вообще тот же самый, которого она полюбила. Она стушевалась из-за шока, просто не ожидала. Разве можно подготовиться к тому, чтобы увидеть настоящую агонию, хоть та и в прошлом? Но к ней можно привыкнуть и не придавать значение.
Вера, несомненно, привыкнет к его шрамам, а сейчас просто закроет глаза и Вик окутает ее ароматом своей кожи, легонько коснется своим языком ее языка, проведет пальцами по ее телу, требовательно и настойчиво, зная, что Вера не откажет. А она ему не откажет, никогда. Когда они наедине, она позволит трогать там, где ему нужно, чтобы возбудиться и достичь своего пика.
Белов усаживает ее на небольшой деревянный столик, убирая в сторону полотенца.
Нет, привыкнуть пока не получилось. Совсем не получилось. Снова та же тошнота, тот же ком в горле и те же долбаные слезы. Как можно заниматься любовью, испытывая лишь бесконечное сожаление? Может, у нее получится чуть позже? Остается только верить в свои силы. А Вик словно чувствует ее состояние. Угадывает. Выжидает.
Сложно расслабиться и не смотреть, когда в ванной так светло, что глаза режет. А погасить лампочки можно только снаружи. Чтобы выключить свет, придется высунуться за дверь, а они оба не готовы к этому.
Вера не готова к тому, чтобы вести себя как раньше. Как будто шрамы снова мифические, и она догадывается, что они там есть, но насколько все плохо – даже не представляет. Белов просто шумно дышит, грудь тяжело подымается. А посмотреть на лицо – нет сил, перед глазами только его коричневая неровная грудь с ужасающим черным флагом. И близость его кошмарного прошлого кружит голову.