– Что насчет тебя?
– Думаю, мне каждая из твоих вещей очень пригодится, мой хороший, добрый, чокнутый бойфренд.
– Доброты уже не так много осталось. Растратилась она, ресурс исчерпаемый.
– Но вся, что есть, моя, ладно?
– Трындец, откуда ты вообще взялась, а? И зачем, не пойму. Терпимо ж у меня все было. Жил как-то до тебя.
– А теперь?
– Сама знаешь, что теперь. По уши, Вера. Клянусь тебе, что по уши в тебя.
Она шепчет на ухо:
– Ты же сам меня из парка к себе домой привез. Ни единого шанса на побег не оставил.
Допивает кофе, морщится, так как он без сахара. Затем целует меня в шею и замирает. Обнимаю в ответ. Хорошо, что Вера молчит. И сидит тут.
Потом мы перемещаемся на кровать и долго разговариваем о ее и моих родственниках, гадая насчет реакций на наши новости. Пытаемся придумать, как максимально облегчить им всем процесс понимания ситуации. Я решаю, что сначала сам поговорю с мамой. Она классная, добрая, лучшая, но уж слишком вспыльчивая, способная на неадекватные поступки в состоянии аффекта.
Касаемся острой темы. Приходится рассказать вкратце, что была девушка в прошлом, которая ушла от меня к Артёму и с которой в итоге я поступил некрасиво. За что и поплатился.
– Угадай, откуда я знаю об обвинении в изнасиловании, – ставит меня в тупик Вера.
Пожимаю плечами:
– Кустов сказал? Арина? Мама? – равнодушно перечисляю тех, кто в курсе.
– Не-а.
– Значит, сплетни дошли.
– То есть ты осознаешь, что о тебе ходят мерзкие слухи? Твоя обожаемая Варя Ради распускает их, кстати.
– Не она одна. Конечно, осознаю.
– Тебя это не беспокоит? – Она выпучивает глаза от удивления.
– А тебя? – спрашиваю с нажимом. Слежу за реакцией.
– А тебя?
– А тебя? – Я добиваюсь того, чтобы Вера улыбнулась.
Теперь говорить на щекотливую тему легче. Это ведь непросто, когда девушка, которой неистово хочешь нравиться, знает, что тебя чуть не посадили за изнасилование. Настя забрала заявление сразу, как Чердак помер – до этого стояла на своем в полиции, запуганная до смерти.
Как вспомню этот стыд перед мамой, отчимом, отцом и прочими… Они все смотрели на меня якобы с сочувствием, и у каждого мелькала мысль: не просто так папаня устроил пытки. Было, наверное, за что.
В глазах многих я видел себя заслуженно подыхающей мразью, растлившей беззащитную девчонку и заслужившей свою боль.