Поверх блокнота лег маленький листик с нацарапанным на нем московским телефоном и именем «Алик».
– Я бы мог найти его сам, вы понимаете, но я вам верю.
* * *В темноте
Москва, 27 июля, вторник, 16.16
Ей было все равно. Чувства умерли. В окружавшей темноте она уже не ощущала рядом ничьего дыхания, не слышала ничьих вздохов, ничьих шепотов. Когда-то очень давно их было четверо или пятеро, она уже не помнила точно. Бывало, они тихо переговаривались, стараясь поддержать друг друга в этой кошмарной, пахнущей жасмином темноте и ожидая, когда появится Он.
Все они слышали о Вивисекторе.
Теперь она осталась одна, совсем одна, и ей было все равно. Сжавшись в комочек, она сидела у мраморной колонны и тупо смотрела на тоненькие цепочки, тянущиеся от ее запястий. Их длина позволяла ей сидеть на полу и даже делать один-два шага вдоль колонны, разминая затекшие мышцы. Такими же цепочками были скованы ее ноги.
Свет. Кто-то спускался по винтовой лестнице, держа в руках лампу.
Она подняла голову, щурясь сквозь спутанные волосы на яркие, пронзительно яркие лучи, и что-то пробормотала.
– Здравствуй, милая, здравствуй, – тихо произнес Он.
Мягкий, вкрадчивый голос разбудил ее мозг, напомнил что-то важное и очень страшное. Он всегда приходил по лестнице, приносил с собой свет, а затем раздавались крики ее подруг. Страшные, сводящие с ума крики. Теперь настала ее очередь.
– Что же ты испугалась, милая?
Она почувствовала, как натянулись цепи, и поднялась. Ее руки и ноги мягко разошлись в разные стороны, и девушка оказалась распятой на холодном мраморе колонны. Она хотела закричать, но пересохшие губы не повиновались, из них вырвался только хрип.
– Попей, милая, попей.
Она жадно приникла к поднесенной чашке, и ледяная родниковая вода обожгла ее губы, растеклась по груди и подбородку, принося блаженное облегчение.
– Вот так, хорошо. – Он терпеливо ждал, пока девушка напьется. – Теперь мы тебя оботрем. Смотри, сколько ты пролила.
Она почувствовала, как Он, ловко орудуя ножницами, осторожно, почти ласково освобождает ее от одежды.