Между делом, в передышке, Рузвельт показал кинохронику ядерных испытаний, и Верховный впервые в жизни увидел гриб атомного взрыва, раздавленную ударной волной бронетехнику, оплавленную землю и результаты воздействия проникающей радиации. Смотрел страшные кадры и не испытывал ничего, кроме любопытства и легкой зависти: киносъемочная пленка и монтаж были высочайшего качества. Фильм, который он привез в Ялту, сильно уступал в этом отношении, к тому же был немой, и Верховный, прежде чем устроить показ, извинился за техническое несовершенство.
На экране, снятый скрытой камерой, сидел, ходил, щурился на солнце, трогал руками деревья и что-то говорил, тихо улыбаясь, немощный, согбенный старец.
– Что вы хотели нам показать, господин Сталин? – после демонстрации несколько разочарованно спросил Черчилль.
– Я показал вам Россию, – спокойно отозвался Верховный. – И хотел сказать, что ее не надо бояться.
– Но кто этот больной старый человек? – Премьер-министр тяжело задышал, что означало его неудовольствие.
Рузвельт осторожно молчал.
– Этот человек очень старый, но не больной, – пояснил через переводчика Верховный. – Напротив, абсолютно здоров и, как вы заметили, весел.
– Но почему он так медленно и болезненно двигается?
– Он сам себе подрезал сухожилия на руках и ногах. – Сталин старался говорить так, чтобы слова, переведенные на английский язык, не утратили смысла. – И если они срастаются и крепнут, старец подрезает их вновь, чтобы ослабить себя.
– Зачем нужен этот… странный, варварский обычай? – откровенно недоумевал английский премьер-министр, а Рузвельт тем временем молчал напряженно и холодно.
Верховный любил говорить на ходу, потому встал и медленно, крадущейся походкой прошел по ковру.
– Я согласен с вами, господин Черчилль… Обычай на первый взгляд странный, но, полагаю, вовсе не варварский, хотя… очень древний и относится к временам, когда славян именовали скифами. Демократически избранный духовным вождем воин таким образом лишал себя… возможности прибегать в судах и спорах к аргументу… оружия.
Ему показалось, что переводчик все-таки не донес истинного смысла, поскольку премьер-министр все еще выражал недоумение и требовал взглядом дополнительных пояснений.
– Все-таки, кто же этот человек? – нарушил молчание Рузвельт.