Он что-то знал о касте избранных. Наверняка должен был знать, скитаясь на Вещере столько лет, однако расспрашивать его о подробностях уже было нельзя.
Захочет – скажет сам…
Победитель олимпийских чемпионов не захотел, и пауза затягивалась. Ражный осторожно вынул из-за печи раму.
– Ты отдыхай, странник, а у меня заделье есть…
– Эх, Ражный, жалко мне тебя… Так и быть, научу, как выйти сухим из воды.
– С чего это вдруг?
– Долг платежом красен. Памирский перевал я частенько вспоминаю.
– Что ж ты сам-то подмок?
– У меня другая ситуация, – уклончиво сказал бродяга.
Ражный вспомнил калика, что привел его на Вещеру, и его так и не открытую тайну…
– Что же ты не воспользовался? – усмехнулся он.
– Да ведь я не стоял в Судной Роще. По своей воле сюда приперся.
– Не годится.
– Почему?!
– На сказку очень уж смахивает.
– Это не сказка, а древний обычай. Между прочим, преподобным еще установлен, чтоб даже в самом безвыходном положении, как у тебя, род продлить. Кстати, очень продуманный обычай, мудрый.
Ничего подобного Ражный не слышал даже от кормилицы Елизаветы, которая много рассказывала и о сороках, и о кукушках.
– Мудрый, да только неизвестный, – отозвался он, испытывая смутные чувства. – Впервые слышу…
– А пока на Вещеру не попадешь – не услышишь. Сие есть тайна великая. Бренки и калики замалчивают, чтоб послушников в узде держать. Так ведь и суд Ослаба вам нипочем! – Бродяга вздохнул, разлегся на лежанке. – Не хоромы строить тебе надо, а кукушку искать.
Хоть «снежный человек» принес ему огонь, но Ражный вдруг подумал, что сам бы к нему не пошел, чтоб разжиться угольками, – как и к Вяхирю…
– Ну что стоишь? – поторопил бродяга снисходительно.
– Сейчас некогда, – в сторону обронил Ражный. – Рамы вставить надо, тепло уходит…
– Вот вы, вотчинники, все одинаковые! – лениво изумился бродяга. – Домовитые!.. Но в стенах ли счастье?
Ражный развел на улице костер и с прежними смутными, беспокойными чувствами начал прокаливать замазку на стеклах.