Ага, похоже – там еще и третий есть. Только что-то он не торопится выбираться.
Я приблизился к корпусу, пару раз прикладом пулемета ударил в корпус.
– Выходи! Или гранату брошу!
Угроза пустая – не было у меня гранаты. Однако подействовало. Из открытой дверцы вылетела кобура на ремне, потом показались руки. Это хорошо, значит – соображает немец, что я на кобуру могу не купиться – руки пустые показывает.
Теперь из бронемашины вылез офицер – в мундире и фуражке. Явно не из экипажа – те в шлемах всегда, чтобы шишек на голове не набить и для обмена радиосвязью.
Я повел стволом пулемета в сторону дома:
– Шагай!
Офицер как-то дернул головой, потом указал глазами на бронемашину.
– Пожар! Есть важно, документ.
– Форвертс!
Я подвел офицера к дому, где уже под охраной бойца стояли двое пленных. Сам обыскал его и, не найдя оружия, связал ему сзади руки брючным ремнем.
Так, что он там лопотал про документы? Не хочется, но придется лезть в бронемашину.
Я оставил пулемет на бойца – тяжелая неповоротливая дура, с ним только в тесноту кузова лезть – и метнулся к броневику.
Набрав в легкие воздуха, я нырнул в машину. Мало того, что темно, так еще и дым глаза ест. Руками начал шарить по полу, наткнулся на вещмешок, набитый бумагой. Выбросив его из машины, я продолжил шарить по полу, по стенам. Нет больше ничего интересного, а дышать уже нечем.
Я вывалился из машины, открытым ртом жадно вдохнул свежего воздуха. Оказывается, дышать полной грудью – тоже счастье.
Немецкий офицер безучастно посмотрел на меня, на мешок. Перехватив его взгляд, я спросил:
– Айн?
– Я-я, – закивал он.
Вот теперь порядок. Надо бы пленных немцев в дом завести, не ровен час – прилетит шальная пуля.
Только мы зашли в дом, как вдали ударил пушечный выстрел, а потом послышался быстро приближающийся рев моторов. Наконец-то наши танки подоспели!
Мы выскочили на улицу.
За «тридцатьчетверкой» прошла еще одна. На соседних улицах тоже ревели моторы, доносилась пушечная стрельба.