Несмотря на возмущение Брешки, моя одежда не привлекала внимания: она была слишком нарядной только по сравнению с теми платьями, что обычно выбирала я, а многие придворные, особенно самые знатные, одевались намного помпезнее.
Повсюду меня сопровождал тихой шорох и писк, в котором явно угадывались нотки сочувствия. Раздавался он откуда-то из-под складок пышной юбки.
“Спасибо, Бусинка, — думала я, жалея, что не могу прямо сейчас расплакаться. — Хоть ты никогда не подведешь”.
Идти обратно в покои не хотелось, и я вспомнила, что в левом крыле замка должна быть картинная галерея.
Могу же я просто так сходить в галерею? Для этого ведь не нужно придумывать оправданий, верно?
Чтобы найти нужное помещение, мне пришлось поплутать и даже спросить дорогу у стражников.
Мужчины, женщины, дети, целые семьи на огромных ростовых полотнах. Я остановилась рядом с портретом сурового на вид мужчины, облаченного в доспехи. Волосы его были седыми, лоб прорезали морщины, но в руках мужчина держал высоко поднятый меч, смотрел на художника так жестко и прямо, что становилось понятно: старческая немощь — это о ком угодно, но только не о нем.
"Задрав голову, я попыталась рассмотреть выражение его лица получше. Отошла подальше, закусила губу. В глубине карих глаз, смотрящих из-под нахмуренных бровей, плескались печаль и сожаление — или это мне только казалось? Не стоит приписывать мужику с портрета то, что чувствую я сама.
Тряхнув волосами, я обратила внимание на задний план и остолбенела: там шла битва. Топорщащееся пиками копий железное войско боролось с людьми, среди которых то тут, то там, вспыхивали оранжевые всполохи. Волшебники. А где-то еще дальше, так далеко, что и не видно почти, расплывался океаном чернил огромный осьминог. Октоп.
От этого зрелища все внутри почему-то похолодело.