— Уж с этими точно всё будет.
— Ну и славно, — улыбнулся я, вытирая руки о траву.
Хоть Степану и было любопытно, что мы тут с Машкой делаем, всё же взял лопату, корзину с очистками и кликнул через всю дорогу Аксинью:
— Пошли, девонька, поможешь — всё быстрее будет!
Та хихикнула и упорхнула за ним, словно птичка, подхватив подол сарафана. А мы с Машкой помыли картофелины у колодца, сложили в корзину и я отдал Машке:
— Залей водой, посоли да в печь поставь в горшке, пускай варятся.
Она кивнула, улыбнулась и понесла корзину в избу.
Я сделал распорки в коптилке, чтобы второй поддон поставить ровно, и мы с Митяем уложили рыбу — лещей да окуней, что уже явно просолились. Чешуя поблёскивала, а мясо стало плотным, упругим. Набросали дубовые щепки на угли, и те слегка задымились.
Поставили коптилку, и буквально через минут десять запах пошёл такой, что аж слюни потекли.
Взял полешко, остругал кору ножом, спилил ровно — вот и получилась толкушка. Заглянул к Машке в избу. Достал горшок из печи, заглянул под крышку. Картошка разварилась, мягкая, рассыпчатая. Слил аккуратно воду в ведро, бросил кусок масла, что жена Ильи дала.
Принялся мять картофель, долил молока.
А сам вернулся к коптилке, от которой уже шёл такой аромат на весь двор, что мужики, которые ходили возле подворья, аж облизывались. Даже соседские собаки принюхивались, хвостами виляли.
Прохор, проходя мимо, аж крякнул:
— Вот запах, барин! Как в раю!
— Терпите, орлы, — хмыкнул я, — сейчас уже скоро пробовать будем.
Достал оба поддона по очереди — лещи, окуни золотистые от дымка, а запах… Рыба покрылась румяной корочкой, мясо упругое, а аромат дубовой щепы въелся в каждую чешуйку.
Потом поставил поддоны обратно, и уложили на них остатки рыбы. Три больших леща не влезли — слишком крупные оказались.
Отдал их Илье, наказал:
— Жене скажи, пусть завтра уху сварит, только так, чтобы, как в прошлый раз — уж больно вкусно было.
Тот кивнул и побежал домой.