Мужики одобрительно заржали, а я подумал: «Завтра проверим, Петь, и лесопилка запоёт такую песню, какой Уваровка ещё не слыхивала».
Маша ждала у крыльца нашего дома, в красивом сарафане, с крынкой свежего кваса в руках. Её зелёные глаза тревожно всматривались в мое лицо, пытаясь прочесть там результат дневных трудов.
Я обнял её, вдыхая родной запах, и шепнул на ухо:
— Какая же ты у меня хорошая. И красивая.
Она улыбнулась, прижавшись ко мне на мгновение, а потом отстранилась, чтобы оглядеть с ног до головы:
— Голодный, поди? Устал? Иди, мойся, я уже и щи сварила, и кашу томила.
А я, глядя на неё, на дом, на мужиков, расходящихся по своим избам, на закатное солнце, золотящее крыши Уваровки, вдруг ясно подумал: «В XXI веке я бы в офисе чах, бумажки перебирал, в пробках стоял. А тут — барин, инженер, почти Леонардо да Винчи. И дело настоящее, и жизнь — полная».
Глава 11
На следующее утро, плотно позавтракав, я шепнул Машке, чтоб к вечеру, картошку четыре-пять десятков помыла и отварила, не чистя.
Начали с вала — вытесали новый из крепкого дуба, поскольку тот, что сделали раньше, частично обгорел при пожаре. Не стали рисковать, решив, что лучше потратить лишний час на новую деталь, чем потом переделывать всю работу. Прохор с Ильёй усердно пилили, стружка летела во все стороны, а я с Петькой тщательно шлифовали готовые части рашпилем, чтоб вал четко встал в паз и вращался без заеданий.
— Гладко, как девичья попка, — с удовлетворением констатировал Пётр, проводя рукой по отшлифованному дереву.
— Сравнил, — хмыкнул Илья. — Девичью попку с дубовым бревном!
— А что? — не сдавался Пётр. — И то, и другое — приятное на ощупь!
Мы расхохотались, а Митяй, юный ещё, даже покраснел от такого сравнения.
Потом взялись за второе колесо — с кривошипом, которое должно было приводить в движение каретку с пилами.
— Петь, крутани, — велел я, отступая на шаг, чтобы видеть всю конструкцию целиком.
Пётр, пыхтя от усердия, взялся за колесо с кривошипом и с усилием провернул его.