– Ну уж простите, – оглянулся вдруг диспетчер, снимая с головы трилистник эмкана. – Что ж мы, по-вашему, должны сидеть сложа руки и ждать, пока БВ шарахнет по Системе? Что останется тогда от вашего «Общества»? От всех нас? Они что, совсем кретины, если не понимают такой очевидной вещи? – Диспетчер был молод и горяч и формулировок не выбирал.
– Устами младенца… – пророкотал Железовский, не меняя позы. – Успокойся, Саша, ты прав. – Вздохнул. – Но и они правы тоже. Кто из нас способен найти или хотя бы увидеть ту грань, где мы должны остановиться, не переступая «роковой черты»? Увы, человек несовершенен… пока… и потому продолжает учиться на своих собственных ошибках.
– Почему? – спросил диспетчер, поглядывая на свой светосектор с десятком мигающих огней.
– Потому что не дадут.
– Кто? Они? «Общество»? – продолжал недоумевать диспетчер и тут же забыл свой вопрос, надевая эмкан: он был на работе и не имел права отвлекаться.
– Сам Конструктор, – сказал он, выдерживая взгляд Железовского.
– Ты прав, опер. Но так считают немногие, поэтому рисковать мы не имеем права, рисковать можно собой, но не всем человечеством, масштаб несравним. Поэтому главное для нас с тобой – не позволить вмешаться в действия команде экзосенсов.
– Я это понял, – кивнул Ратибор.
– Ты снова прав, мастер, и я рад, что наши точки зрения совпадают… хотя на Совете преобладает другая точка зрения. Поэтому сегодня мне придется воспользоваться правом вето. Забава потребовала развернуть «экстремум», так что будь готов.
Ратибор недоверчиво посмотрел на каменный профиль комиссара-два. Под «экстремумом» – экстрамобилизацией – подразумевалась особая форма тревоги – военная, которая предусматривала приведение всех сил погранслужбы и безопасности в полную боевую готовность. Разрабатывалась эта форма тревоги еще во времена существования государств с разным политическим и социальным строем и означала подготовку к военным действиям глобального масштаба.