Спустя минуту я повторил, подозвал отчима жестом и предложил:
— Давайте так, я сажусь на мопед, езжу по улицам и ору. Когда находятся желающие, я возвращаюсь, говорю, что и где, а вы подъезжаете.
— Там два сорта муки…
Я озвучил цену, затем мы спустили на землю мопед. Я запрокинул голову, глядя в пасмурное небо и пытаясь понять, хлынет дождь или нет. Возле аэропорта он лил вовсю, здесь, в тридцати километрах от него, не упало ни капли.
— Отруби, мука — дешево! — проорал я в громкоговоритель и покатил вниз.
Останавливался я, проезжая два дома, и орал то в одну сторону, то в другую, ждал покупателей, считая до ста под аккомпанемент собачьего лая, и ехал дальше.
Справа был один ряд домов, а вот слева вглубь равнины уходили улочки, я заехал в одну, покричал, в другую заехал, покричал. Ноль эффекта. Видимо, Виталя продавал как-то по-другому, раз, с его слов, желающие аж за машиной гонялись.
Так я катился с пригорка метров сто пятьдесят, пока не увидел Т-образный перекресток, а перед ним — небольшую площадку и сельский магазин, откуда вышел согбенный дед в кепке посмотрел на меня и поманил жестом.
— Мука! Отруби! — сказал я в громкоговоритель, и дед замахал интенсивнее.
Неужели заработало? Я подъехал к деду.
— Чего-чего продаешь? — спросил он с легким акцентом и поднес руку к уху.
— Муку и отруби, — сказал я своим голосом, но громко. — Мешками. Все свежее, только с мелькомбината.
Он потер руки.
— Хорошо, парень. Очень хорошо. А где же товар?
— В грузовике. Он выше стоит, чего его гонять, — приободрился я и озвучил цены.
Дед покивал и махнул на улицу, что слева.
— Я там живу. Нам, наверное, надо. Поехали, узнаем.
Бедолага еле ковылял, опираясь на тросточку, потому мы шли целую вечность.
— Мара! Ма-ара!
Отозвались звонким женским голосом, дальше говорили по-армянски, и я ничего не понял. К калитке выбежала женщина лет сорока — русоволосая, белокожая и румяная, с черными газельими глазами.
— Мука, да? И почем? — спросила она из-за забора, вытирая руки о фартук.