Потом я его встретил на площади Льва Толстого в Ленинграде. Он был весь в бинтах. Оказалось — упал с велосипеда...
И, еще раз внимательно вглядевшись в меня, он ушел в трюм забивать гвозди в паел.
С левого борта за влажной ночной тьмой спала Франциска, повзрослевшая на четыре года. Она, конечно, давно забыла о нашей встрече. Могла ли она предположить, что я все еще помню свои сомнения о том, позволительно ли сказать про девушку, пробудившую нежное и тревожное любопытство, что она голенастая девушка? Или слово «голенастая» несовместимо с нежным и тревожным любопытством, с обликом девушки, которая может нравиться с первого взгляда? А я вот помню ее синее платье горничной, улыбку — сверкнет зубами, глянет прямо в глаза и потупится.
У нас с Франциской наклевывался мимолетный дорожный роман. А я и хотел, и боялся его. И все думал: «Как бы чего не вышло...» И действительно ничего не вышло.
«Как-то парень с девушкой поспорил», — пела мне Франциска, а под бортом старика «Челюскинца» хлюпали волны, и я для порядка поругивал рулевого и смотрел вперед, как положено вахтенному штурману, а впереди всходила Венера над Средиземным морем.
Песенка была эпиграфом и эпилогом нашей встречи.
Спокойной ночи, Франциска! Раньше я думал, что лучшее лекарство от душевной слабости — дорога. Теперь я все больше и больше сомневаюсь в этом.
Уже перед концом вахты повстречалось судно «на стопе» с двумя красными огнями. Расходились близко. Я разобрал в бинокль подсвеченную прожектором нашу эмблему на трубе. И два вертикальных красных — «не могу управляться».
— Встречное судно! Я советский теплоход «Челюскинец»!
— Я вас слушаю, я танкер «Каховка»!
— Что случилось, родная винтовка? Чего стоите?
— Ремонтник в машине.
— Куда идете?
— Далеко. В Антарктиду. Керосин везем китобоям.
— Помочь ничего не надо?
— Нет, спасибо. Сами помаленьку.
— Счастливого плавания!
— Счастливого плавания!"
"Днем прошли Наварин — тихую, укрытую от ветра и волн бухту, пустынную, заброшенную.