Чай у нас есть? Или кофе?
– Обижаете, госпожа, даже какао имеется! Вы же сами приказали, чтобы всегда запас зерен был, хотя я, признаться, ума не приложу, как вы эту горькую гадость пьете?
– Отлично, свари нам две чашки эспрессо.
Агнешка вытаращилась на госпожу так, что Юля испугалась, как бы глаза бедняги не выскочили из орбит.
– Эпро… эспре… простите, госпожа, глупую Агнешку, только я в толк не возьму, чего вы хотите.
Юлия глубоко вдохнула, приказывая себе не нервничать, затем выдохнула и нарочито ласково произнесла:
– Кофе.
– Черный, черный, – пробурчала Агнешка. – А он что, зеленый бывает?
Сопровождаемая ворчащей служанкой, Юля пересекла холл. Двери в гостиную оказались слева от лестницы. Огромные, двустворчатые, покрытые филигранной резьбой и отполированные до зеркального блеска.
Юля не разбиралась в ценных породах дерева, но ей показалось, что это одна из них.
Двери бесшумно распахнулись, пропуская ее в небольшое уютное помещение, отделанное в зеленых тонах.
В одном из кресел вальяжно раскинулся лорд Десмонд. Но, увидев невесту, он моментально собрался, встал и с завораживающей улыбкой шагнул ей навстречу:
– Джулиана, радость моя! Служанка сказала, что вы сегодня не в духе.
Юля на миг растерялась. Красавчик выглядел таким живым, настоящим. И вблизи он оказался еще привлекательнее, чем из окна. От него шел одуряющий запах дорогого одеколона, на щеках играли ямочки, а в голубые глаза хотелось нырнуть с головой. И он так мило исковеркал ее имя! “Джулиана” определенно звучало лучше, чем “Юлия”.
Но все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже во сне.
Помнится, последний ухажер так сладко пел, а на деле…
Юля потрясла головой, отгоняя и неприятные воспоминания, и дурман.
Лорд Десмонд застыл перед ней, вытянув руку с раскрытой ладонью. Она машинально вложила в нее пальцы. Блондин легонько их сжал и вдруг приложился губами к чувствительному запястью.
Его губы были теплыми, поцелуй – коротким, но от этого прикосновения Юлю прошиб удар тока. Она вздрогнула, делая шаг назад, а в голове словно открылась потайная дверца, откуда потоком хлынули разрозненные картинки.