Хозяйского пса испороть без явной вины… кабы Пёсий Дед на суд не повёл.
Лютый недоверчиво обнюхал подставленную ладонь. Фыркнул. Узнал. Щетина на загривке начала укладываться.
Верешко обнял пса, торопливо распустил кушачок.
– Пойдём, маленький, пойдём, мой хороший…
Обвёл петелькой могучую шею – и заорал скучившимся:
– А ну, расступись!
Лютый пошёл с ним, виновато-доверчиво прижимаясь к ноге.
В «Баран и бочку» Верешко потом бежал что было прыти, но всё равно явился позже обычного. Ждал поношений за леность, однако уличанские сплетницы даже головы не повернули – так были заняты.
– А с плотниками-то черёдники ходили! Оружные!
– Будто ждали, что силой встанет на силу?
– Да ну, где ему. Так, ради пригляду.
– А уж плотники-то умаялись! И тяга страшенная, и неволить боязно…
Верешко поскорее юркнул мимо злых баб в поварню. Пора было везти завтрак водоносам на Лапотный, но Озарка вручила Верешку корзину:
– Простят нас трудники мирские… Утешим сперва грамотника почтенного.
Опоздавший Верешко не стал спрашивать, в чём дело.
Былой хозяин дома, а ныне привратник, долго не открывал.
"– На четыре ветра тебе, дедушка… – вежливо начал Верешко и осёкся. Двор за калиткой всегда был опрятно огоен, прямо стыд в грязной обуви заходить. Сейчас там словно камышнички разбойные побывали. Щепки всюду, опилки, а натоптали-то, натоптали! – Дединька, – испугался Верешко, – да нешто вас обнесли?
– И так можно сказать, – проскрипел согбенный привратник и отмахнулся. Тошно, мол, не до расспросов твоих.
Оробевший Верешко снял корзину с тележки, понёс в дом.
Внутри царил почти такой же разгром, что и во дворе. Где-то сочилась влага, тяжело, уверенно шлёпали капли. Грамотник Варакса кутался в толстую уличную свиту, потерянно сидя у подножия лестницы. Лестница на второй кров была неширокая, витая, доброго дерева. Резные балясины косо торчали наружу, выломанные из гнёзд.
«Плотники, – вспомнились Верешку тёмные речи сплетниц.