Оттого, когда выдаётся большой сословный выход или храмовый праздник, глаза врозь от красы-басы, богатства и ревности!
Сегодня достаточные шегардайцы, у кого болочки на карбасах были обиты не рядном, а коврами, степенно шествовали через Воркун. Простой народишко лупил глаза с берега. Смех и грех! Люди побогаче теснились на Ломаном мосту, а Ойдригов Опин, строившийся как роскошное гульбище, вместил неимущих. Даже некоторых рабов.
В северном конце длинного, продутого сырым ветром прибрежного хода, под зажжённым светочем, нашлось место лохматому хромому кощею.
– Милует тебя хозяин, кощеюшко! Ишь, даже праздник посмотреть отпустил.
– Этому рабу… ещё в Дикий Кут… за кугой…
– В ночь-то? Да что ты там разглядишь?
Мгла показывал маленький свечной фонарик, тыкал в сторону храма, где должно было взвиться мощное пламя. Дескать, уж что-то да разгляжу. Сам щурился через плёс, на западный берег, на устье одной ворги.
Крутятся веретёна судьбы.
Заполняются нитями.
Божественная рука поднимает острые ножницы…"
"Лодка, нёсшая молодого Радослава с товарищами, была знаменитого старинного дела. Таких больше не ладили и уже, наверно, не сладят. Корабелы, жившие прежде Беды, выбирали в лесу дерево с длинной ровной голоменью.
Радослав Радиборович, как полагалось хозяину, сидел развалясь на коврах в болочке. Хвалько, сын Опалёнихи, держал дышло, братья Карасята гребли.
– Стоит ведь, – сказал вдруг Хвалько.
– Кто?
– Да кто… кощей проклятый.
– Так…
Молодой купец сразу ожил, высунулся из болочка. Раб валяльщика и впрямь торчал на самом виду, озарённый пламенем светоча. Говорил что-то, потешно взмахивая руками. Пока Радослав смотрел, Мгла снялся с места и деловито заковылял в сторону Дикого Кута.