Даже сюда мы приезжали вчетвером, без мамы. Раз шесть, и она ни разу не смогла. Всегда были студенты, лекции, защита. Я не хочу быть для Виты просто образцом. Хочу быть с ней знакомым, — чуть улыбается.
— Да ладно! Я думала, вас содержал отец.
— Отец. За ним всегда оставалось последнее слово, но ты же знаешь историю мамы. Как она сражалась за право учиться и работать. За право любить. Я думаю, это с ней осталось до сих пор. Она всегда вкалывала на износ, как будто готовилась к моменту, когда отец накосячит, чтобы уйти.
— Печально. Кто же занимался домом?
— Папуша. Она водила меня в сад, потом в школу, готовила завтраки, делала уроки. Потом и об Эле заботилась.
— А теперь и о Вите, получается.
— Она как будто реализовалась как мать. И Бог не дал ей своих детей.
— Это невыносимо грустно. Я бы так хотела, чтобы у нее родился ребеночек.
— Я бы тоже хотел. Она думает, что ее прокляли, но это не так.
— Ты не веришь в проклятия?
Он допивает вино и разливает новую порцию.
— Я думаю, что пока не знаешь свою судьбу, можно ее изменить. А как только узнал — то всё. Папуша уверена, что знает.
— Поэтому ты против того, чтобы гадали мне?
Он чуть улыбается, и я продолжаю:
— Если бы ты считал это ерундой, ты бы не был так категоричен, поэтому не отпирайся.
- Представь, что ты стоишь неподвижно и светишь фонариком в темноту.
— Шагать бывает трудно.
— Бывает, малыш. Верно.
Некоторое время мы снова молчим. Мы редко говорим вот так серьезно, и мне это нравится.
— Расскажи, когда ты набил татуировку.
— Давай без секретов, — отвечает поспешно. — Я тебе отвечу, если спросишь. Надоели секреты.
Чуть приподнимаюсь и рассматриваю его плечо — необычная татуировка. Выполнена с большим вкусом и мастерством, видно, что дорогая, я знаю, что он летал заграницу к особому мастеру, но при этом странно простая. Колесо. Просто старое колесо, будто от убитой повозки.
— Примерно такое же колесо, только схематическое, изображено на цыганском флаге.