Мне поставили условие, и я ушел из дома. Решил, что так тому и быть, набил татуировку, приехал к Ба-Руже. Пожил в таборе с полгода и вернулся домой как миленький, по-быстрому пересдал сессию. Решил, скажем так, не рубить с плеча.
— Ого. Про такое Папуша не рассказывала.
— Да, — усмехается. — Тогда я понял, что нужно что-то делать с Кале. Что так жить не должны люди. Я думал, что моя жизнь, состоящая из учебы и достигаторства — отстой, но вообще-то нет. — Спустя минуту молчания, он смотрит на огонь, продолжает: — Я был на свадьбе тринадцатилетней девочки и взрослого ублюдка.
Внутри всё обрывается, я на миг задыхаюсь, думая о Вите.
— А полиция? Это же статья, и не одна.
— Полицию туда никто не пустит. Никто никогда не признается, с пеленок так воспитаны.
Некоторое время молчим. Он тоже травмированный, по-своему. Да и я. Есть ли вообще здоровые? А может, чувствовать, сопереживать и ценить можно лишь пережив собственную драму?
Максим бросает на меня странный взгляд, и я вдруг думаю, что он решил, что эта история похожа на нашу с ним.
Опускаю глаза, и мы продолжаем молчать.
Потом я думаю о том, что он полгода жил в таборе. И что он был безумно влюблен. Полгода — это долго. За это время можно изменить жизнь и измениться самому.
— А потом что случилось с цыганкой, в которую ты влюбился? Ее зовут Лала? Вы встречались?
Он чуть хмурится.
— Настя. Ничего не было. По закону нельзя до свадьбы, а жениться нам не разрешили. Я работал физически, мыл тачки, таскал тяжести.
— А потом?
— Ее выдали замуж за другого, — запросто сообщает он.
— Почему не за тебя?
— Когда я узнал, что ее сосватали, мне было семнадцать. Я заканчивал первый курс, экстренно сдавал экзамены, так как висел в списках на отчисление. Ей было шестнадцать. Я поехал свататься, но мои родные отказали в поддержке. А ее — поставили условия: или я возвращаюсь в табор и делаю то, что скажет баро. Или иду на хер.