– Как там у вас, кстати, дела? Я знаю, что вы заседаете в деле Мостового…
– Откуда?
– Как говорится, я давно в этом бизнесе, – хмыкнул Василий Иванович, – не хочу хвастаться, но я принимал посильное участие в поимке убийцы, поэтому мне, естественно, любопытно. Если бы я знал, что намечается суд над маньяком, то обязательно попросился бы заседателем вместо вас.
– Так, кажется, нельзя делать. Следствие и суд не должны осуществляться одним человеком, поэтому вас бы не допустили, наверное, – Надежда Георгиевна нахмурилась, вспоминая первое заседание, когда судья разъясняла права и обязанности всем участникам процесса, – вам пришлось бы заявить отвод.
– Ну ладно тогда. Только знаете что?
– Что?
– Я, конечно, был в следственной бригаде не то что последняя спица в колеснице, а просто песок под колесами, никто и звать никак, но с товарищами-операми мы это дело, естественно, обсуждали. И не один раз слышал я от них в кулуарах такое мнение, что Мостовой не виноват.
– Зачем же они его тогда арестовали?
Грайворонский многозначительно скосил глаза.
Она быстро перевела разговор на Катю Сырцову и предложила вызвать в школу мать, естественно, не сообщать ей о влюбленности дочери в учителя, потому что тут последствия непредсказуемы, а просто побеседовать втроем – мамаша, Грайворонский и сама Надежда Георгиевна. Может, решение придет в процессе.
Выходные прошли, грустные, одинокие и чуть более пьяные, чем обычно. В субботу у Ирины началось женское недомогание, и тоска усилилась стократ.