Потом эти земли да дома на них баснословных денег стоить будут.
– Почему?
– О двенадцатом годе, через девять годков, государь столицей новый город сделает.
– А Москва как же?
– А что Москва? Москва стоять будет. На царство венчать там будут. Вторым городом в государстве будет на три века.
Боярин отпрянул в испуге:
– Ой, что делается!
Он опять наклонился к Андрею:
– Перемены великие грядут! Не зря Петра Алексеевича в народе «антихристом» зовут. Только о том никому, иначе не сносить нам обоим головы.
– В Преображенский приказ, к Ромодановскому попасть боишься?
– А то! А ты разве не боишься? После третьего огня всё скажешь, даже то, что забыл десять лет как.
– Язык за зубами держи да в заговоры не лезь. Вот голову и сохранишь.
– Страшно в новом городе строиться, да ещё под боком у шведа.
– Не о том говоришь. Дом строить будешь – повыше ставь. Нева иногда разливается сильно, затопить может. А шведов Пётр Алексеевич через шесть лет разобьёт под Полтавой. Наголову.
У боярина челюсть отвисла от удивления.
– Не человек ты!
– Потрогать можешь. Как и ты, из плоти и крови.
– Искуситель!
– Всё запомнил, Алексей Митрофанович?
– Как есть всё! Каждое слово в точности.
– Забудь о нашем разговоре, и чтобы никому, ни-ни!
– Нешто я мальчонка малый?
– Поесть бы…
– Ой, дурень я! Ты же с дороги! Эй, прислуга!
Принесли горячее: кислые шти, куриные полти, жареных карасей в сметане, паром исходящих.
Андрей накинулся на еду – тряская дорога почти с утра до вечера разбудила аппетит.
А боярин не ел, только винца стаканчик опрокинул. Услышанное отбило у него желание есть, он переваривал мысли.
– Слушай, а ты не продашь мне свою землю?
– Побойся Бога, боярин! Мне ещё до Питербурха добраться надо, к Петру Алексеевичу попасть.
– Если государь чего-нибудь обещал, тем более прилюдно, слово своё он сдержит.
– Кстати, о горохе – напомнил. Вторая улица, что лучом от Адмиралтейства пойдёт на голландский манер, Гороховой называться будет.
– В разумение взять не могу, неужто карты подсказали? Или тебе свыше кто подсказывает?
Андрей кивнул. Пусть боярин сам думает, как хочет. Он наелся, запил обед стаканом романеи.