Ему плевать, что рубашка у него разорвана почти до плеча, и испачкана в крови. Мы оба выглядим очумительно для молодоженов: я босиком и в грязном, порванном платье, и он, словно с разборок вернулся.
В салоне пахнет кровью. И самим Рустамом, его одеколоном. Дикий запах, странный, и подходящий ему. Шуршание страниц нарушает периодически тишину, а я обкусываю внутреннюю сторону щеки, до металлического привкуса во рту. Почему так долго? Ну почему он так долго?
— Что… — начинаю я, когда Садаев закрывает папку. Спустя мгновение он отшвыривает ее назад, и я сразу же тушуюсь, выдавив последнее слово, — там…?
На его лицо словно ложится мрачная тень.
— Я тебе руки бы оторвал, принцесска, — медленно произносит Рустам, даже не посмотрев на меня, — но ты уже моя жена. И они тебе пригодятся.
Он зло усмехается, и заводит машину. После чего начинает объезжать место аварии.
— За что? — только и могу вымолвить я. Он пока не хватает пистолет и не стреляет меня.
— За то, что утащила пакет. Теперь я буду гадать — ты стерла отпечатки или кто-то это сделал до тебя. Сама ты хрен признаешься.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не ахнуть громко. Но воздух из легких будто вышибает ударом сердца. Оно же и разгоняет неожиданное тепло и легкость по венам. До кончиков пальца наполняет облегчением, и я будто стекаю по сиденью.
Господи, я спасена. На пистолете нет следов.
Эта мысль приходит вместе со жгучим стыдом: теперь я смогу сохранить в тайне, что брата Рустама заказал мой отец.
Но это просто отвратительно. Теперь угроза моей жизни исчезла — Садаев сам сказал, что даже руки отрывать мне не станет, потому что я ему жена — и совесть начинает жрать меня со страшной силой. Если бы я потеряла брата, мне бы было невероятно больно.
Может, мне стоит рассказать ему все?
Конечно, в этом случае я совесть успокою, но Садаев может навеки успокоить и меня…
Я осторожно смотрю на Рустама.
— Я думала, что в пакете еда, — тихо признаюсь я, — поэтому его и прихватила. Он же бумажный… и я не стирала отпечатки.