, они были признаны настоящими шедеврами. Нехватка средств вынудила ее обратиться к малой пластике. «Болтушки», «Глубокая задумчивость» (или «Камни»), «Поющий слепой старик» стали новым словом в искусстве скульптуры. Портретные бюсты Л. Лермитта и его сына, графа Мегре, «Поль Клодель в 43 года», пять заказных работ на античные сюжеты свидетельствовали, что Клодель сумела выработать собственную классическую манеру, отличную от роденовской.
Все годы Огюст пытался анонимно помочь Камилле, хотя особой щедростью никогда не отличался, договаривался об организации выставок, статьях о ее творчестве.
Роден безоговорочно признавал гениальность Клодель. Он продолжал беспокоиться о ней и в письме к писателю Октаву Мирбо с болью говорил: «Что до мадмуазель Клодель, чей талант достоин Марсова поля… Все как будто считают, что она моя протеже, когда это непризнанный талант… я уверен, в конце концов ее ждет успех, но бедная художница будет несчастна, еще несчастнее потом, узнав жизнь, сожалея и плача, осознав, может быть, слишком поздно, что она стала жертвой собственной гордыни; она художник, честно работающий, но, может быть, ей придется пожалеть о силах, растраченных на эту борьбу и запоздалую славу, раз за них приходится расплачиваться болезнью».
Но стоило Камилле узнать о его участии, как она все решительно отвергала. Она даже отказывалась экспонировать свои работы, если на выставке будут представлены скульптуры Родена, который стал для нее символом неудач.
И если Дебюсси говорил о ее неуязвимом сердце, то психика Камиллы сильно пострадала в результате разрыва. Она по-прежнему пользовалась признанием в художественных кругах, но успеха у широкой публики не имела. Клодель не давала покоя слава Родена, но свою удачу и успех она отпугивала сама. Камилла всегда была довольно замкнутым человеком, а теперь и вовсе стала избегать общества.
К 1905 г. она превратилась в абсолютную затворницу. Заказчики покинули ее. Переписка Клодель этих лет полна просьб о помощи. И только от Родена она ничего не принимала, обвиняя его во всех своих бедах. Это стало ее навязчивой идеей, толкающей разум в темную пропасть. Во всех остальных вопросах она оставалась абсолютно адекватной. Понимала, что из-за суровой нищеты выглядит совсем неприглядно.
