Блестящие темные кудри сначала превратились в неаккуратные лохмы, отвисли, поблекли — а потом исчезли, и на нескольких фотографиях Джеймс был с короткой щетиной на голой голове, будто его только выпустили из заключения. Браслеты, шнурки, какие-то тряпки на руках. Невнятная одежда. Кажется, в какой-то период он бросил следить за собой, ошивался по странным местам, общежитиям, драным диванам. На фотографиях он часто смеялся — хохотал даже. А глаза были черные-черные, такие глаза, будто за ними, за радужкой, была космическая пустота, и струйки дыма сочились сквозь мироздание, как бывает после лесного пожара.
— Где ты там ходишь?.. — позвал Джеймс из реальности.
Майкл вздрогнул, очнулся. Оторвался от фотографий, пошел на запах кофе.
— Смотрел, как ты живешь, — сказал он вставая в проеме кухни и прислоняясь к дверному косяку. — Тогда ведь я так и не увидел.
Джеймс, так и не сняв очки, держа в губах едва зажженную сигарету, взмахом головы отбросил со лба отросшие волосы и повернулся.
— Остались только такие капсулы, — пояснил он, ставя чашки на стол. — Надеюсь, ты не возражаешь.
Сигарета прыгала у него вверх-вниз, когда он говорил, не разжимая губ, чтобы не выронить ее."
"— Дай помогу, — Майкл протянул руку, вынул сигарету и затянулся. Джеймс посмотрел на него с упреком сквозь челку, забрал сигарету назад.
— Ты не у себя дома, — напомнил он.
Майкл смотрел на него — живого, синеглазого, взрослого.
— Я не у себя дома, — покорно согласился Майкл. — Просто — ты же знаешь пословицу про ирландскую скромность?..
Джеймс обернулся к нему от кухонного окна, подпер локоть кулаком.
— Нет, — после паузы сказал он, явно поворошив память.
— Когда Господь сотворил Шотландию с каменными холмами, он долго искал, чем бы их прикрыть, потому что всю траву и зелень он уже отдал Ирландии, — охотно начал Майкл.
Джеймс демонстративно закатил глаза, но улыбнулся.
— Господь попросил дуб поселиться на камнях, но тот сказал, что его корни не смогут на них удержаться, — продолжал Майкл.