Он самолично разрушил дворцовые термы, разбив молотом мраморный лежак, поскольку нельзя было нежить тело, велел раздать бедным скот и птицу со своего двора, чтобы не чревоугодничать, спал на деревянном ложе, подстелив дерюжку, и вставал вместе с монахами на утреннюю молитву.
Эта иная жизнь началась внезапно и чем-то напоминала его неожиданное восхождение на престол, только вместо тюрьмы он был прикован к постели, охваченный болезнью, и вместо Антония к нему пришел черный монах по имени Гавардал.
Кроме смертной тоски, коей император страдал с тех самых пор, как увидел исполина в каменоломне, он утратил дар речи, точнее, говорил, но только на арварском языке, и чтобы никто не узнал об этом, попросту молчал. Поэтому на предложение монаха лишь кивнул без всякой надежды, а сам подумал, что придется и его казнить, как было казнено несколько лекарей и архиатров.
На восьмой к нему вернулась речь, и первыми сказанными словами были:
— Исторгну всех богов, кроме твоего, монах.
Гавардала он произвел в понтифики и с его помощью начал реформы, длившиеся долгих семнадцать лет. Империя роптала, горела от случайных пожаров и поджогов, проливала кровь в междуусобных столкновениях, когда приверженцы Митры и Мармана шли друг на друга, отстаивая свои храмы и богов.
Когда Юлия спустили с гор от каменоломни, не только жизнь, но и власть в его руках едва теплилась, придворные ждали кончины и уже дрались за трон. И лишь благодаря Гавардалу он сумел подняться и по прошествии лет так укрепил свое владычество, что можно было думать о возвращении прежней божественности императорского положения.