Когда же племена с дикими нравами были с позором изгнаны из варяжских пределов, а дюжить на престоле оставалось всего один год, потерпевший неудачу молодой государь впервые пришел к отцу, объятый горькими думами.
— Предупреждал тебя и спрашивал, как станешь править? — заворчал Белояр. — Ты же к старым обычаям возвращаешься и сам смуту сеешь ядом Правды. Не возвести тебе стен ни вольным трудом, ни наемным."
"— Ты был прав, отец, — повинился Годислав. — Страна велика, народу вокруг довольно, и казна полна, а строить некому.
— В том-то и суть, Годила, — молвил Белояр. — Двести лет Законы перунова братства утверждали свою власть среди варягов и словен, так что с ними крепости не поднять. Ступай к скуфскому царю Ерепеню, проси у него ватагу. Он все еще обиду таит на русов, но более всего не любит наших Законов и волхвов Перуновых.
— Мне мыслится, отец, причина сокрыта в ином. Не зря Сувор сказал, умирая, мол, пожалеем еще, что изгнали обрище…
После малого вече Белояр был обижен на сына и никогда не вмешивался в его дела, не давал советов, однако сейчас сильно озаботился, видя, что без крепости стольному граду не сдобровать.
— Что ныне судить? — заворчал он. — Боги спят, вот в чем причина. Ступай на Днепр и приведи скуфов! Они непривередливы, хоть и в тридесять больше серебра возьмут, но зато выстроят стены.
— Тревожно мне оставлять Путивоя без своего глаза. И не по нраву его храмовая стража, мне не подвластная.
— Езжай, а я за волхвом присмотрю. Воеводы и дружинники верные, мне присягали и тебе. Если вздумает Закон верх взять, в единый миг смирят.
Годислав послушался отца, успокоился и поехал на Днепр, где еще со времен строительства бранов находился стан царя Ерепеня и его высокородных князей.
Разбросанные по всему свету кочующие скуфы до сей поры не имели своих земель, где жили бы сами по себе, однако государь у них был и сидел он с князьями в единственном скуфском городе Порожске, что стоял возле днепровских порогов. С давних пор власть у скуфов была наследственной, и владыка прозывался на греческий лад царем, что для других арваров считалось оскорбительным.