Быстро раздвинув ее, Кутергин навел сильную оптику на шлюпку и едва сдержал возглас удивления – рядом с закутанным в черный плащ человеком сидел… Мирт, но в щегольском европейском костюме! Дивны дела твои, Господи! Значит, в плаще Мансур-Халим?
– Я на берег. Прощай! – Русский отдал трубу, одной рукой неловко обнял Сулеймана, а другой подхватил стоявший у ног саквояж и быстро сбежал по шатким сходням.
– Удачи! – вослед ему пожелал капитан тендера.
Сначала Федором Андреевичем овладела шальная мысль немедленно напасть на выходивших из шлюпки и отбить старика.
Спрятавшись за штабелем пустых бочек, Кутергин наблюдал, как шлюпка причалила к набережной и закутанного в плащ человека переправили на сушу, а потом повели к карете.
– Теодор?! Вот это встреча!
Федор Андреевич вздрогнул от неожиданности и обернулся – еще бы не вздрогнуть, когда тебя в генуэзском порту окликают на чистейшем русском языке!
– Теодор! Сколько лет! – Широко раскинув руки для объятий, к нему шел высокий патлатый человек в бархатной блузе и широкополой шляпе. В левой руке он держал большую папку.
«Кто это?» – лихорадочно пытался вспомнить Федор Андреевич. Ба, да это же художник, осенило Кутергина при взгляде на папку в руке бархатной блузы.
Художник облапил Федора Андреевича и смачно облобызал в обе щеки, обдав крепким ароматом перегара. Теперь стала ясна причина его бурной радости.
– Путешествуешь? – Живописец поглядел на саквояж в руке Кутергина. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Здесь Мекка! Брось все, пойдем в кофейню к Луиджи.
«Раздольский», – наконец вспомнил фамилию художника Федор Андреевич, но имя и отчество живописна напрочь вышибло из головы. Да и знакомство-то у них весьма шапочное, но за границей русский русскому роднее кровного брата, особенно если один русский сильно во хмелю.