Синьор Лоренцо полагал, что донос служил для отвода глаз и оправданий в случае каких-либо осложнений, а задержали их за деньги – начальнику жандармов прилично дали в лапу. Это и навело маркиза на мысль использовать против врага его же собственный прием.
– Слава Создателю, здесь не Турин, – усмехнулся да Эсти. – Убрать со сцены самого опасного врага – это великое благо. Из ваших слов я понял: Мирт опаснее всех.
– Думаю, так, – согласился капитан.
– Одного убили, другой отправится в тюрьму. – Маркиз вновь поднял трубу.
– Они могут уехать!
– Уехать? – Синьор Лоренцо искренне рассмеялся. – Не беспокойтесь, из Модены их не выпустят! Когда они в этом убедятся, то начнут искать другие пути, а мы подставим им своего человека.
– Лишь бы не грозила опасность жизни шейха Мансура, – вздохнул Кутергин и предложил: – Как стемнеет, я хочу подплыть на лодке к обрыву, взобраться наверх и попытаться проникнуть в дом: надо убедиться, что нас не направили по ложному следу и шейх действительно здесь.
Он чуть не добавил, что крайне интересно также узнать, где старинная шкатулка с костяной картой, рукописная книга и сумка с его бумагами. Однако предпочел промолчать. Маркиз внимательно выслушал его, потом одним движением сложил подзорную трубу и резко сказал:
– Я не сторонник безумных авантюр! Не обижайтесь, капитан! Нам дорога ваша жизнь, а там запросто можно сломать шею или получить пулю из окна.
– Я достаточно полазил по горам, не имея даже веревки, – возразил Федор Андреевич. – Разве можно сравнить этот обрыв с заснеженными вершинами Кавказа или Афганистана?
– Там другие горы, – не сдавался маркиз. – Поглядите внимательно: обрыв выветрился, подмыт водой и разрушается. Еще несколько лет – и дом сползет в реку. Слишком велик риск сорваться.
"Они заспорили. Кутергин горячо отстаивал свое, а да Эсти находил все новые и новые контраргументы, пытаясь отговорить капитана от его затеи. Неожиданно в комнату вошла Лючия, сжимая побелевшими пальцами подзорную трубу: она наблюдала за домом из другой комнаты.
– Я видела отца! – Щеки девушки горели лихорадочным румянцем.
– Успокойся, дитя мое. – Синьор Лоренцо ласково погладил ее по голове, как ребенка, и усадил в кресло. – Тебе просто показалось.