Он ходил злой от того, что данное ему офицерское звание в ополчении никак не аттестовали в корпусе, и официально его зачислили чуть ли не командиром отделения. Смелости просто меня выгнать почему-то не было. Или, видимо, им было приятно подловить меня на чём-нибудь, чтобы лишить электоральной поддержки в коллективе из-за опасения, что мы с Лёхой перетянем часть бойцов на свою сторону.
Конечно же, никаких планов по захвату власти у меня не было. Управлять такой пьяной шаблой, в которую превратился наш отряд после долгого сидения в тылу, был способен только человек, который, скажем, был им понятен и имел свой авторитет в этом анархопьяном обществе.
Вообще, последнюю неделю у меня прям пятки выворачивало уйти из отряда. Документов нормальных не было и друга не хотелось бросать. Лёха, воспитанный в самурайском духе, не оставил бы командира, так как был обязан ему освобождением из колонии.
Так как повода для моей дискредитации не было, его просто выдумали.
Честно говоря, пройдя много в жизни, с такой беспринципной подлостью я столкнулся впервые."
"В один из дней несколько бойцов ушли в самоволку. Один из них пьяным разбил последнюю машину, которая была в отряде (остальные тоже разбили по синьке). Затем они совершили разбой, отжав у кого-то тачку, и прострелили ноги двум гражданским.
Они вызвали на разговор командира и «вцепились» ему в уши: он согласился с доводами, что я пытаюсь захватить власть. Но что со мной делать? Барсучек предлагает убить: выдвигает теорию, что я чуть ли не засланный сотрудник ФСБ. Ванька колеблется, командир говорит, что убивать не стоит. Поговорить, поставить на место, чтоб я «сбился» (потерял влияние). К тому же я Лёхин друг — придётся убивать обоих.