Можно ли искренне чтить память дедов погибших 70 лет назад и пренебрежительно относиться к героям отдавших жизнь в войне, КОТОРАЯ ЕЩЁ ДАЖЕ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ?
УРОК УКРАИНСКОГО
(Макеевка. 1994 год)Я сижу за второй партой. На первой стоит цинковое ведро, в которое капает мутная вода с потолка. На втором этаже прорвало трубы отопления, и пока трудовик заделывал лопнувшую батарею, вода затопила кабинет, и теперь через щели в плитах начала топить нас. В школе холодно. Уроки по тридцать минут, а когда были сильные морозы, вообще, по пятнадцать.
Урок украинского. Кто-то с задних рядов читает текст какого-то очередного скучного украинского «письмэнныка» Коцюбинского.
— То були часи, пане добро… добро… добродзеЮ! — медленно, почти по слогам, читал ученик."
"— ДородзЕю! — исправляет его учитель. Она ходит между рядов с открытой книжкой, а мы по очереди читаем текст.
— …Казав він вголос до себе і гладив білого вуса.
— Не «вголос», а «уголос»! Смотрим в книгу, видим… известный жест, Петров?! — возмущается учительница.
— Андрій прямував до старого вЯза.
— В’яза! Ты что, Петров, слепой?! Там апостроф стоит!
— Андрій прямував до старого в’яза, що ріс на вершечку гроба.
Весь класс закатился хохотом над «гробом».
— Петров! Не ГРОБОМ, а ГОРБОМ! Ты мне надоел, Петров! Ставлю тебе «два»! Дневник давай!
Петров парень неуравновешенный. Бросает учебник себе за спину:
— Да нахуй он нужен, этот украинский! Всё равно на нём никто не разговаривает!
Опять ржака в классе. Учебник бьётся о стену. На ней нарисован какой-то гном, сидящий на лужайке, вокруг него летают пчёлы; от одной пчелы ко рту гнома пририсован огромный хуй.
— «Два» в журнал! А если не угомонишься, то через классного руководителя вызову твоих родителей и побеседую.
— Да вызывайте! Мне папа сам говорит: «Зачем тебе он нужен, этот украинский!»
— Нужен, не нужен, а учить придётся! В институтах скоро всё будет на украинском! И школьная программа будет вся на украинском!
— Даже химия и математика? — кричит кто-то с места.