Январь — февраль 2014)Коктейль Молотова разбивается о прутья забора, и горючая смесь выплескивается прямо на голову «беркутовцу».
— Е-е-е-е! Ай, бля, молодцы! Всех их нахуй спалите!
Мы собрались у телевизора в Фединой секции. Глядя на кадры, когда протестующие чем-либо попадали в «мусоров», все хлопали в ладоши и кричали одобрительные возгласы. Громче всех кричал я…
Нельзя в правовом государстве, где действую законы, что-либо кидать в представителей этого закона. Ну, а если закона нет, значит государство развалится, и тогда у меня есть шанс.
«Мне сон снился: как будто на море сильный шторм и вода серая мутная. Ураган начался. Мне просто так сны не снятся — что-то будет. Будет большая гражданская война. Будет то, что люди не могут себе представить», — Лёха пророчествует мне по телефону.
Конечно, для меня, как для бунтаря, Майдан был близок. Никакой Правый Сектор и другие радикалы меня не смущали: во мне жило идеалистическое представление о том, что на одних баррикадах, противостоя мерзкой жадной системе, русские и украинские патриоты поймут друг друга, сметут и публично казнят всех этих недоразвитых чванливых тварей.
Вообще, единственным шансом выпутаться из всей этой мутной истории с Майданом было бы декларирование и проведение не только украинской, но и русской национальной политики. Скажем, провозгласить, что идёт война с преступными кланами, оставшимися со времен СССР, а не Москвой или Россией.
До гибели Нигояна (Сергей Нигоян (1993–2014), первый погибший на Майдане — Прим. а.) думал, что всё обойдётся. Бог дал независимость Украине в 1991 просто как подарок.
После 21 января 2014 г.