Он плакал, корчился и извивался, то и дело взвизгивая пронзительным детским голоском.
Грациелла не выдержала первая. Она встала, вся подобравшись, как будто хотела подойти к нему и успокоить. София крепко схватила ее за руку.
– О господи, – шептала Мойра, закрывая лицо руками. – Боже мой, что с ним такое?
Лука ее не слышал. Ремни, стянувшие его руки и ноги, были веревками, которыми связывали его в детстве… Он захныкал и проговорил тихим жалобным голоском – не как взрослый, подражающий ребенку, а как маленький мальчик, который едва умеет произносить слова:
– Мне больно… больно… Не надо… не делайте мне больно, пожалуйста, я хороший мальчик… Нет…
В столовой осталась одна Грациелла.
Мойра заплакала:
– Что мы сделали? Это все из-за таблеток, да? Что мы с ним сделали?
София была бледна. Ее тоже потрясло неожиданное поведение Луки, но она старалась этого не показывать.
– А если это просто комедия, Тереза?
– А если нет? Мы же не знаем.
– Мы знаем, что он нам лгал, – возразила София, – мы знаем все то, что сказал мне Пирелли. Он убийца. Мы знали об этом еще на вилле и все-таки защищали его. Так что не надо теперь смотреть на меня как на преступницу. Ну что вы все на меня уставились? Единственное преступление, которое меня волнует, – это убийство моих детей и мужа, потому что тот, кто это совершил, уничтожил и мою жизнь.
Тереза перебила, крикнув:
– Мы все потеряли близких, София! Мы все хотим справедливости! Но не таким способом…
И тут они услышали голос Грациеллы. Она говорила с Лукой – так тихо, что нельзя было разобрать слов. Взяв с собой рюмку коньяка, София вернулась в столовую и остановилась в дверях, предупреждающе подняв руку. Остальные женщины молча подошли и заглянули через ее плечо.
Грациелла сидела перед Лукой и держала его за руку.
Только когда они остановились, Грациелла продолжила. Если Лука и слышал их, то не подал виду. Он по-прежнему сидел, вжавшись в спинку стула, но теперь его связанная левая рука крепко держала руку Грациеллы, которая гладила и похлопывала его по ладони, как будто успокаивая.