– София?
Ей пришлось повторить свои слова. Ноги Софии посинели от холода. Она медленно подняла рубашку и, вспомнив про медальон, достала его из кармана.
– Дай мне рубашку, София, ее надо сжечь.
Тереза огляделась, ища, что бы накинуть на Софию, но не нашла ничего подходящего и сняла свою шубку. София протянула ей окровавленную ночную рубашку.
– Иди оденься, прими теплую ванну… Это все?
София кивнула, не сдвинувшись с места. В ее наготе было что-то жалкое. Не выдержав, Тереза подошла и попыталась накинуть ей на плечи свою шубку, однако София ее оттолкнула:
– Не трогай меня, пожалуйста!
– Послушай, надень что-нибудь.
София поднялась наверх, заперлась у себя в спальне и, спотыкаясь, пошла в ванную. Ей хотелось кричать, но она боялась быть услышанной. Она чуть не упала в душевой кабинке, выложенной белым кафелем, и ударилась плечом о стену. Включив воду, она встала под душ, чтобы смыть кровь с тела, с рук… Пальцы ее по-прежнему сжимали маленькое золотое сердечко.
Когда на нее обрушились холодные струи, София охнула, но даже не попыталась включить горячую воду. Ледяные потоки обжигали кожу. Казалось, что кто-то хлещет ее по лицу и по всему телу. Она положила золотое сердечко в рот и закусила медальон зубами. Живот судорожно сжимался от разрывающей боли – так было, когда она рожала сына.
Ей хотелось кричать на весь мир о своем предательстве, о том чудовищном убийстве, которое она совершила.
Она, и только она, разрушила семью Лучано. Ее младенец, которого она бросила из собственной жадности, превратился в чудовище… Но это останется тайной, так же как останется тайной, где находится могила Луки. А София будет отстаивать то, что у них еще сохранилось, – отстаивать яростно, а если понадобится, и жестоко: теперь она знала, что способна на жестокость.