Я же поднимаю кружку и делаю ещё глоток.
* * *Кабак «Зашибись», Заипис
Дубл и Рамбам просыпаются с тяжёлым похмельем. Голова каждого раскалывается, рот пересох, а вокруг настоящий бедлам. Кабак выглядит так, будто его посетил ураган: тела валяются повсюду, разбитые кружки валяются под ногами, столы кое-где перевёрнуты. Судя по всему, вчера весь зал перепил до беспамятства.
Рамбам, шипя от боли, медленно поднимается, потирая виски.
– Уфф… Дуб, что за чертовщина тут творилась? – бурчит он, осматривая разрушения вокруг.
Дубл, лежащий рядом на полу, открывает один глаз, а затем другой. Лицо его перекошено от боли, но он ухитряется хрипло выдавить:
– Что-что… Нас перепили. Лорд Филин – это чума… Чё сам думаешь о нем?
Рамбам тяжело опускается на лавку и цедит через зубы:
– Ну, раз перепил нас, значит, мужик серьёзный. Ты ж знаешь мамку – слабого она бы и близко не подпустила.
Тут Дубл замечает что-то странное. На его груди приклеен клочок бумаги, который явно остался от ночных событий.
– Это ещё что за хрень? – бормочет он и, нахмурившись, тычет бумажкой в сторону брата. – На, ты у нас умный. Читай, я не умею.
Рамбам берёт листок, чуть ли не щурясь, чтобы рассмотреть текст. Слова, написанные немного кривовато, выдают, что писал не самый трезвый человек. Он внимательно читает и вдруг останавливается, хмурясь ещё сильнее.
– Походу… это… Филин.
Дубл ухмыляется, несмотря на боль в голове.
– Это бабьи сиськи. Я всегда ими подписываюсь, – фыркает он с неподдельной гордостью.
Но Рамбам не разделяет веселья. Его лицо становится мрачнее тучи.
– Это контракт. Тут такое написано. Мы теперь в найме у Филина. И знаешь где? В подразделении мамки!
– Что?! – Дубл вскидывается, садится резко, отчего его лицо тут же кривится от головной боли.
Рамбам тяжело вздыхает, словно на его плечи рухнул груз вселенского масштаба.
– Никак, брат. Попадос.
Они замолкают, переглядываются. В тишине слышен лишь их единый тяжёлый вздох…
Дубл, наконец, озвучивает общее настроение:
– Мамка наша теперь точно нас в узде держать будет. Ты ж ее знаешь. Ни баб тебе, ни веселья, ни кабаков после одиннадцати.
Оба брата погружаются в молчание, раздумывая, как жить дальше.