Который не мог сделать ни шага, потому что она не подпускала ближе. Строила баррикады одна выше другой. Человек, который лишился дочери, ее ежедневного смеха, первых эмоций и достижений. Первых шагов, радости от первого появившегося зуба, — чем больше я говорю, тем громче становится мой голос. — Который не был рядом с ней, когда она впервые упала или съехала с горки, а после залилась смехом. Тебя не сможет понять человек, которому ты оставила лишь прерогативу смотреть видео о прожитом дне его дочери просто потому, что ближе нельзя, иначе тебе будет больно, иначе ты снова начнешь плакать.
За грудиной горит, словно налили кислоты. Я никогда не делился с Тамилой своей болью, мне казалось, будет не по-мужски выливать на нее это все.
Когда я заканчиваю свой монолог и резко оборачиваюсь к Тамиле, та роняет тихие слезы, которые скатываются по бледным щекам и капают на джинсы.
— Ты никогда не говорил… — шепчет с дрожью в голосе.
— Зачем? Чтобы причинить тебе еще более сильную боль?
— Я бы хотела…
— Ты выставила меня из нашей семьи. Приняла это решение единолично, не советуясь со мной. На мои попытки исправить что-то и вернуться в семью ты реагировала бурно — истерикой и слезами, — протягиваю руку и грубо стираю с ее щек соленые капли.
"Припечатываю ее словами.
Пусть. Мне тоже больно от того, что она пытается сделать.
— Я не знаю, как правильно, Герман, — ее голос по-прежнему неровный, еще и приглушенный от слез. — Но возможно, ради ребенка стоит попробовать.
Последняя ее фраза звучит до нелепого неуверенно, совершенно противоположно ее словам о том, что она знает точно.
— А у меня спросить ты не хочешь? — вздыхаю разочарованно. — Чего я хочу? С кем быть? Кого любить?
— Герман…
У нее закончились аргументы, а у меня слова и желание, чтобы доказать ей, что ничего непоправимого нет и что самое главное — это любовь.
— Тебе, как и в первый раз, проще спрятать голову в песок, чем попытаться что-то сделать.
— Ты не понимаешь… — мямлит.
— Я все понял, Тамила. Тебе страшно, у тебя мало веры в меня, в нас. При первой же проблеме ты снова делаешь это — безжалостно рубишь то, что еще не успело вырасти.