Произошло похищение целого здания, в котором находились…
— Царица Лидия, твоя Олёна да Митина гостья из Подберёзовки, — печально покачала головой Баба-яга, осеняя себя крестным знамением. — Слухом земля полнится. Что ж, на всё воля Божия. Мы за них тока молиться и можем…
— Что?!! — Я не поверил своим ушам.
— Видать, много нагрешил государь наш, да и ты, Никитушка, совесть свою спроси — чиста ли? Не прогневил ли чем Господа? Не оформлял ли на задержание невинных, не превышал ли полномочия, не забыл ли заповедь «не суди да не судим будешь»?
— Бабушка-а! Ау! Вернитесь на землю.
"Я резко захлопнул рот. Стрельцы же говорили, что она из поруба как ошпаренная бежала. Дьяк! Всё, он доигрался. Так заболтать Бабу-ягу, чтоб она из лучшего сотрудника нашей опергруппы превратилась в упёрто-религиозную ботву, — это надо суметь! И ведь в то самое время, когда у нас такое страшное преступление…
— А я завтра поутру в монастырь пойду, послушницей проситься.
Я пулей вылетел из дома, растолкал удивлённых стрельцов и кинулся к порубу.
— Где дьяк, мать вашу?!
— Дык, как и велено, подзатыльник отвесили да за ворота его.
— Догнать, привести, расстрелять!
— Дьяка брать — дело шибко опасное, — влез наш младший сотрудник. — Дозвольте пострадать? Самолично за бороду приволочь Филимона Митрофановича…
Я от всей души обнял Митю, расцеловал в обе щеки, развернул к воротам и указал коленом направление.
— А отец Кондрат тут ещё?
— Туточки, — подтвердили стрельцы. — Мы ж его выпустить хотели, а он не идёт.
— Не понял…
— Да вроде как схиму принять решил. Отшельником у нас в порубе сидеть, на хлебе и воде. Говорит, грешен зело, а для моления лучшего места нет, чем узилище милицейское.
Я почувствовал, что робкая мысль о том, что в бабкином перевоспитании виноват вовсе не блудный дьяк, настырно просилась дать ей право голоса.