Не берусь судить о себе, ну, кроме того что в длинной юбке реально прохладнее и ноги покрываются гусиной кожей, а вот Митька был хорош. Этому подлецу всё к лицу.
— Эх, тока и жаль одна, что никто меня такую красивую не видит, — вздыхал он, смачно похрустывая капустным листом.
— Руку из декольте вынь, извращенец, — уже в третий раз попросил я.
Митяй вздохнул, в последний раз оторвал ещё по листочку от двух здоровенных кочанов, имитировавших ему грудь, и продолжил:
— А тока мне всё равно не ясно, как мы Бабуленьку-ягуленьку вызволять будем?
— У нас есть план.
— Ознакомиться бы хотелось…
— Хороший немецкий зольдат не задаёт вопросов, он выполняет приказ! — строго напомнил Кнут Гамсунович, печатая шаг, так что только кружева чепчика вздрагивали.
— Да знаю я, знаю, просто поговорить хотелось. А то чё интересного? Капусту есть нельзя, юбку задирать нельзя, спину чесать нельзя, парик снимать нельзя, а у меня под ним вся макушка вспрела…
— Митя, не капризничай, ты не девушка!
— Уже?!
Я забодался с ним препираться, а пинать коленом болтливую «подружку» нордической внешности, арийского роста, с широкой славянской мордой мне не позволял строгий взгляд Кнута Гамсуновича.
— Гутен морген, мои храбрые друзья! Дас ист фрау Немец-перец-колбаса.
— Э-э… дык в тюрьму, что ль? — неуверенно переглянулись трое бородачей.
Мы дружно кивнули. Стрельцы осторожно улыбнулись, мы с Митей тоже. Мужики чуток подуспокоились, нервозность ушла: в конце концов, две девушки и одна неагрессивная старуха в капоре — это ж не страшно, правда?
— Вы нас проводить, я? — подкрашенными губками улыбнулся посол, поправляя на носу круглые очки.
— Не, нам пост покидать нельзя.
Мы с Митей усилили улыбки. Стрельцы пошушукались и приняли компромиссное решение: старший ведёт «старушку к подружке», мне разрешили её сопровождать («вдруг по пути рассыплется?»), а Митя останется у ворот двух оставшихся стрельцов капустным бюстом номер восемь радовать.
Всё-таки простой у нас народ, невзыскательный. Юбка есть, талия есть, титьки по пуду, на лицо уже никто и не смотрит.