Здесь и сейчас я осознала одну из причин, почему Барретт принял решение взять меня на яхту. Он показывал мне свой мир, но мне не стоило обольщаться, он так же легко мог меня из этого мира вывести: с его стороны это было не знаком доверия, а проверкой, его личным экзаменом — как я справлюсь, смогу ли я стать частью его мира, удержать эту ношу. Барретт был жестким учителем, его школу нельзя было назвать институтом благородных девиц, его обучение напоминало жестокую Спарту — живи или умри.
"И я включилась, я хотела победить. Я чувствовала себя на сцене в главной роли, а весь партер с замиранием смотрел на меня, чтобы либо освистать, либо утопить в овациях мой дебют. Но я не боялась этой публики — для меня она была неважна. В этом воображаемом театре со мной на сцене я видела лишь одного человека, который восседал в центральной ложе и ждал моего выступления.
Немного сориентировавшись, я стала присматриваться к гостям. Толпой они смотрелись, как стая улыбающихся масок, но стоило немного их приблизить, взять отдельно кого-нибудь из массы, и становилось очевидным, что это обычные люди, каждый со своим характером, желаниями и пристрастиями.
Знакомясь с гостями, я с интересом ждала, кем меня представит Барретт, и слышала лишь свое полное имя. Сами гости называли меня обворожительной спутницей или Девушкой мистера Барретта, и он не возражал — вероятно, статус этого гала-вечера предполагал, что все приглашенные будут со своими ""половинами"". Барретт хоть и не подавал вида, но внимательно следил за мной, как я говорю, что я рассказываю и чем интересуюсь у гостей.