Непонятно только, почему Маня хмурится. И смотрит так… будто ей это очень не по душе. И тут до Арса доходит, что…
– Манюня…
– М-м-м?
– А что наука думает по поводу ревности?
– Понятия не имею. Я не интересовалась.
– А-а-а… – усмехается Брага. Все же врать Марфа не умеет категорически. – Спасибо. Достаточно, – обращается к тайкам. Те, улыбаясь, качают головами и, собрав все свои манатки – какие-то масла, мешочки с травами, скрабы, споро удаляются. Как только за ними закрывается дверь, Марфа поднимается из купели.
– Не так быстро, – усмехается Арс. – Мне кое-что еще не размяли.
– Какое упущение! – сощуривается Марфа. – Так ты бы вернул этих… массажисток.
– Ревнуешь?
– Вот еще.
– Ревнуешь. Это ничего, я тут вычитал, знаешь ли, что самки шимпанзе тоже конкурируют за лучшего самца в стае.
– И о чем мне должна сказать эта информация?
– Ну, во-первых, о том, что я тоже порой интересуюсь наукой, а во-вторых, она должна показать тебе, что в ревности нет ничего плохого.
– Серьезно? Сразу видно того, кто не читал Трахинянок.
– Трахи… кого?
– Трахинянок. Это трагедия Софокла. О нем-то ты слышал, надеюсь?
Ну, вот как? Как ей удается каждый раз оставлять за собой последнее слово?
– Слышал-слышал. Вот так сядь…
– Или, допустим, жена Зевса Гера. Ты в курсе, сколько жизней она загубила из ревности?
– В этом месте мне нужно бояться?
– А тебе-то чего? Я не Гера. Да и ты не Зевс.
Это намек на то, что он хуже? Ну, держись!
– Нет, конечно. – Брага все же усаживает Марфу между своих широко расставленных ног, откидывает ее себе на грудь спиной и, прихватив зубами мочку уха, шепчет, – но когда я с тобой закончу, ты будешь молиться на меня как на бога, поверь.
Фырканье Марфы, которое, очевидно, означает сомнение, перерастает в тихий стон, стоит Браге коснуться ее возвышающихся над водой вершинок. Он и сам едва сдерживается. Впивается зубами в ее холку. Толкает бедра. А там такой стояк, что ему становится мала кожа. Жилы напряжены, в затылке сводит, сердце грохочет, едва не ломая ребра.