Камеры хищно рыскают вокруг них, и я понимаю, что пора пустить в ход молоток и навести порядок в зале суда.
Порядок в жизни отца и сына Христофоровых, похоже, уже восстановлен.
– Ух, как это было!
Мы теснимся у нас на кухне. Я и Сашка сидим за столом, а Натка красуется на видном месте у плиты, где снова варятся вареники – мы налепили их с запасом. Нам с дочкой приходиться подбирать ноги, чтобы Натка по ним не потопталась: она в лицах изображает происходившее в суде.
– А молодец этот младший, – одобряет сестрица Андрея Христофорова.
– Вот ужас-то, ты и вся целая, одним куском, многовато места занимаешь, – ворчит Сашка, но видно, что она довольна.
У нас получается что-то вроде девичника для своих, родных. Уютные такие посиделки с хиханьками и сплетнями.
– Игорь, по-моему, сначала чуть не расплакался от огорчения, что Андрей не сын Гуреева, – продолжает Натка.
Натка показывает, как Христофоровы сели, сгибая колени и горделиво оглядываясь вокруг.
– И Андрей такой громко: «А давайте продолжим? Мы тоже хотим узнать, кому достанутся деньги не моего отца!»
– Серьезно, мам? Он так и сказал? – Сашка смеется и дергает меня за рукав. – Нет, а ты-то что? Почему у тебя в суде какой-то несостоявшийся наследник командовал, продолжать или не продолжать?
– А она растрогалась, – сдает меня с потрохами сестрица.
– Это действительно было очень трогательно, – оправдываюсь я.
– Ладно, а дальше что было? – торопит рассказчицу Сашка.
– А дальше выступила мадам из фонда…
– Француженка?
– Нет, наша, русская, но элегантная – жуть! – Натка задирает нос и проводит руками по бокам, вытягивая себя в струночку.
– Какая? – Сашка устала от пантомимы, ей хочется уже все узнать и перейти к вареникам, поэтому вопрос она адресует мне.
– В возрасте девятнадцати Роберт Гуреев тяжело переболел скарлатиной.