В итоге утро он встретил в хилом палисаднике местной больнички – одна неухоженная клумба, обложенная битым кирпичом, две кособокие лавочки, мусорка, источающая стойкий запах старых окурков, и полосатая кошка бездомного вида. Кошка, спасибо ей, грела Говорову бок, когда он прикемарил на лавочке сидя, свесив голову на грудь.
Разбудила его соседка Вера – уже без панамы и с крутыми барашковыми кудрями на голове.
– Умерла ваша бабушка, Никита Андреевич, – без предисловий торжественно оповестила она Говорова, подавившегося непроизвольным зевком.
– Почему? – глупо брякнул Никита.
Это был идиотский вопрос, бабка всю жизнь следовала за своим любимым Гариком, как будто веревочкой привязанная, так что вполне можно было предвидеть такой исход, а он, Никита, не предвидел и оказался не готов."
"– Сказали – пневмония, – по-своему поняв вопрос, ответила Вера. – Она, конечно, не вчера захворала, но кто же знал-то… Я думала, это она от тоски по деду чахнет, а там еще и пневмония была, оказывается… У стариков такое, мне сказали, стремительно…
И Говоров снова втянулся в печальный процесс – по второму кругу это оказалось попроще, не так непонятно в смысле организации, но тяжелее в моральном плане.
На деда Никита был обижен и хоронил его с какой-то злостью, будто бы даже с вызовом – мол, ты со мной вот так, бросил меня и предал, а я совсем не такой, я порядочный, я даже назло тебе, подлому, отвечаю добром…
А к бабке у него претензий не было.
На бабкиных похоронах Никита даже всплакнул, а с поминок сбежал, не выдержав преувеличенно сочувственных взглядов и бесконечного рассусоливания на тему вечной любви, соединившей ушедших стариков и в жизни, и в смерти.
Вечером приходила соседка Вера, принесла какой-то еды, пыталась Говорова кормить, ушла расстроенная.
Говоров с ним не спорил.
Да, хата старая, саманная, проще ее снести, чем до ума довести, отопление печное, вода колодезная, газ баллонный, удобства в будке на огороде.
Забор покривился, в проломы в штакетнике чужие куры и кошки шастают.