Порой его взгляд напоминал взгляд безумца, одержимого одной единственной женщиной.
– Я жить без неё не могу, сын… Подыхаю…
Михаилу исполнится шестнадцать, когда отец, получив очередной отказ от матери, напьется.
– А другие? Секретарша Вика… модель Надежда…
– Другие… Нет других, сын. Нет. И никогда не будет. Запомни, любовь – это яд. Это – проклятье. Не дар, как пытаются нам его преподнести и навязать. Нет ничего хуже в жизни, чем эта долбанная любовь. Зависимость от другого человека. Необходимость видеть, чувствовать, быть рядом.
Отец говорил противоречиво. Надрывисто.
А потом Михаил помогал ему дойти до спальни, потому что тот был не в состоянии передвигаться самостоятельно.
Михаил запомнил его слова, да и они полностью совпадали с его взглядом на мир и на женщин в частности.
К тому же он точно знал, ПОЧЕМУ погибли его родители в один из дождливых осенних вечеров…
Поэтому он даже не спрашивал себя: а что он чувствует к жене.
Кого-кого Зареченский любил, так это свою немного сумасшедшую младшую сестренку, увлеченную лженаукой – парапсихологией. Они остались сиротами, когда ему только-только исполнилось восемнадцать, ей – восемь. Лишь благодаря связям, и тому, что он всё же оказался совершеннолетним, ему позволили взять опеку над Диной.
Да, нелегкие были времена. Смутные. Его становление, как личность. Похороны родителей. Переосмысление жизни и приоритетов. Маленькая растерянная сестренка с вечно влажными от непролитых слез аквамариновыми глазками.
Они остались вдвоем.
И да, восемнадцатилетний Зареченский точно знал, любовь – яд. Она не делает человека счастливым. Она его убивает.
Устраивало ли его такое восприятие мира и отношений? Абсолютно.
Болезнь.
Кстати, про Дину. Черт, он, кажется, забыл сообщить ей о случившимся.
Выругавшись вслух, потянулся за айфоном.
– Что?
Игнат мгновенно почувствовал изменение в настроении Зареченского. Иногда начальник службы охраны Михаилу напоминал зверя. По крайней мере, чутье у него было точно звериное. А ещё взгляд – недобрый, опасный, сканирующий.