Кот был безобидный, несчастный, зеленого колеру, худой, как палка, и все прилаживался на батарею, хотя подоконник низкий, лежать неудобно, но он все же как-то умудрялся лежать, грел свое ввалившееся пузо, а его…
И вовсе он не орал так уж часто! Конечно, иногда вякал, но совсем не столь ужасно, как тут расписывали Парамоновы!..
— …я не могу ждать полдня, — уловила она в трубке сердитый голос Марины Петровны. — У меня тоже есть своя жизнь, хотя об этом почему-то никто не помнит. Почему я все время должна входить в положение и верить вам на слово? Почему никто не входит в мое положение?
— Мариночка, я не могу уехать, пока милиция не отпустит, а как только отпустит, я сразу! Вы же знаете, мне тут пять минут езды.
— Ну чего? Грузим или нет?
— Да куда ж его! Конечно, грузим!
— Давай с той стороны!
— Заходи!
И они бесцеремонно ввалились в Олимпиадину прихожую, примерились и стали поднимать тело. Клеенка поехала, упала, один из «грузчиков» наступил на нее ногой.
— Батюшки-светы, что ж это делается… — прошептала Парамонова, не отрывая от трупа жадного взгляда, — средь бела дня в родном доме…
— Вчера, только вчера видались, — подхватил Парамонов. — Жив-здоров был человек…
Пола черной куртки отвалилась на сторону, и мертвая рука, описав дугу, стукнула в стену, как деревяшка.
Люсинда перекрестилась и закрыла рот рукой.
— Господин лейтенант, — негромко сказал Добровольский. — Тут что-то не так.
— Что такое?
— На нем провода, — и он показал глазами, и все уставились на труп, который неловко укладывали на носилки.
— Какие, твою мать, провода?!
— Провода… — как завороженная повторила Парамонова. — Провода…
И вдруг хрипло взвизгнула и, оттолкнув Люсинду, кинулась вверх по лестнице, затопали ноги, и задрожали перила.
— Что? Что такое? — забормотал Парамонов и стал отступать, и глаза у него вдруг вылезли из орбит.
Олимпиада медленно опускала руку, в которой был зажат мобильный телефон с голосом Марины Петровны внутри.
Людей, как порывом урагана, отшатнуло к стенам. Все слишком хорошо знали, что могут означать провода на теле, и это было такое страшное, такое неподъемное для сознания, такое ошарашивающее знание, что, казалось, люди перестали дышать, и все звуки в этом мире смолкли, и даже за пыльным стеклом, где ворковали голуби, вдруг стало мертвенно тихо."
"Олимпиада смотрела, не отрываясь.