— Помолчи лучше, — предупреждаю деда тихо, смотрю как можно более неласково, — а то допиздишься.
— Ну хватит уже! — Василиса предупредительно поднимает руку, отчего ткань белоснежного медицинского халатика соблазнительно натягивается на груди. Синхронно ей натягивается трикотажная ткань на моем паху. — Давайте начнем с укола. Давид, ложитесь на живот и снимайте штаны.
О, нет! Зачем она это сказала? Оно ж больно будет сейчас на животе…
Неловко переваливаюсь со спины на бок, а она стоит со шприцом наперевес строгая и неприступная.
Шлеп! Игла со звонким хлопком вонзается в мышцу, и я шиплю сквозь зубы, судорожно сжимая челюсти.
Ауч… Сука, больно как!
— Говорю ж, то шипит, то пердит, — доносится с соседней кровати недовольный бубнеж. — А ты тут как хочешь, так и спи.
— Не понимаешь с одного раза, да? — поворачиваюсь к нему. Внезапно поддержка приходит, откуда я ее вообще не жду.
— Георгий Петрович, ну что вы в самом деле! — говорит с укоризной девчонка, сдувая со лба непослушную прядь.
Переворачиваться, говоришь? Ну давай, если тебя не смущает палаточный городок, возвышающийся в районе моего паха.
Но смутить девчонку не так просто. Она невозмутимо окидывает взглядом колышущуюся ткань и приступает к перевязке.
У нее очень нежные и ласковые пальчики, мне так и хочется выгнуть спину и замурчать котярой.
— Тридцать семь и восемь, — сурово сдвигает брови Василиса, забирая у меня градусник, — будем капаться.
— Кабачками, — мечтательно вытягиваюсь, — ой, фу ты, икрой."
"— Олигарх проклятый, — никак не угомонится дедок, — миру голод грозит, а он икрой обжирается.
Еще один борец с глобализацией. Но вид вздымающейся груди Василисы отбивает охоту спорить, настраивает на мирный лад.
— Кабачковой икрой, дед, — говорю миролюбиво. — Хочешь, могу тебе принести. И ты траванешься.
Он что-то буркает себе под нос и замолкает.
Василиса приносит штатив, закрепляет бутылки с физраствором и наклоняется надо мной.
— Давайте вашу руку, Давид, будем искать вены.
Я знаю, где вен столько, что их не нужно искать. Вздувшиеся, туго обвивающие налитую кровью плоть. Которые вот-вот лопнут, если Василиса не перестанет нависать сверху, покусывая пухлые розовые губки.
В глазах темнеет от желания. Прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы не сорваться.