Сдерживаю комментарий про ее вторую работу. Между прочим тоже ночную.
— Ты справляешься отлично, — говорю я, глядя ей в глаза.
Она отворачивается, но я замечаю, что ее щеки слегка розовеют.
— Ладно, мне нужно идти, — говорит она, собрав все инструменты. — Если что-то понадобится, зовите.
— Обязательно, — отвечаю я, наблюдая, как она уходит.
Остались только я и дедок, который снова начинает что-то бурчать себе под нос. Но на этот раз его слова не кажутся такими раздражающими.
Василиса
Выхожу из палаты, и меня потряхивает. Но не от злости, злость тут ни при чем. Я сама от себя в шоке.
Как я могла позволить этому Давиду себя лапать? Я же не сразу ему зарядила в лоб, задержалась на минутку. И вот эта минутка теперь не дает покоя, вызывает жгучий стыд.
А еще не покидает странное, непонятное чувство. Как будто это со мной уже было.
Чушь полная. Не было никогда.
Хороший вопрос. И я последний человек в мире, у которого есть на него ответ.
Он меня заколдовал. Или околдовал, кому как нравится. Результат один, в присутствии Давида со мной творится что-то странное.
Может, я зря не верю в перерождение душ? Вдруг мы с этим Давидом в прошлой жизни были знакомы? Может даже очень близко…
Опять я про близость.
К примеру, о голосе. Мне очень нравится его голос. Низкий мужской голос, особенно когда он шепчет…
Стоп, откуда я знаю, как он шепчет?
Да не знаю я, это у меня воображение слишком богатое. Вечно мне что-то чудится. С таким воображением надо было в сценаристы идти, а не в медицину.
Но пока я иду в сестринскую.
Вхожу в сестринскую, Светка бессовестно храпит, разлегшись на диване. Глядя на нее тоже начинает клонить в сон.
Но я не поддаюсь главным образом потому, что на диване больше нет места. Остается только стул.
Делаю себе чай, сажусь за стол. Мысленно прокручиваю в голове все, начиная с самого начала.