Так как святой престол в своих письмах поминает исключительно черных кошек, ни словом не говоря о других, значит, остальные твари безвредны с духовной точки зрения и исключительно полезны для истребления крыс… тем более, что других животных, способных это сделать, здесь не найти.
— А он прочтет? — поинтересовался Рамон.
— Да. Но давай о другом. — Ты знаешь, почему пал город?
Рамон припомнил риторику отца Сигирика:
— Господь снизошел к неустанным молитвам…
— Брось — фыркнул герцог. — Никто не подслушивает.
— Откуда ж мне знать?
— В столице умер король, не оставив наследника. И тот, кто вел сюда войско, узнав об этом повернул назад — престол показался ему интересней, чем битва за город. Узнав об этом, наместник бежал… говорят, кроме него никто не знал про тайный ход. — Авгульф пожал плечами. — Может, врут, может, правда. Словом, наместник сбежал, никого не поставив в известность. А тот, кто был его правой рукой, узнав о бегстве господина, приказал открыть ворота.
— К чему ты клонишь?
— К тому, что у господа странное чувство юмора.
Рамон присвистнул. Герцог кивнул.
— Он говорит, что счел это единственным разумным выходом — да ты сам видел, что творилось в городе. Но кто знает, что на самом деле у него за душой?
Рамон поморщился.
— Господин, прости, я воин а не доносчик.
— А я и не прошу доносить. — усмехнулся Авгульф. — Я только хотел сказать, что надеюсь, ты и впредь не утаишь от меня то, что сочтешь важным.
Они долго молчали думая каждый о своем. Наконец, Рамон оглянулся:
— Поехали?
Эдгар кивнул, протянул руку помогая выбраться. Рамон принял поводья, снова подошел к краю обрыва, заглянул вниз. Брат подхватил его под руку.
— Не дергайся. — Усмехнулся воин. — В этот год со мной ничего не случится.
Он вскочил в седло, тряхнул волосами:
— Догоняй. Спорим, я быстрее?
Эдгар проглотил словцо, не подобающее его будущему сану, и пустил коня вскачь.
"Корабли Эдгару не понравились. Когда-то, еще мальчишкой, он любил слушать рассказы о чужих странах и диковинных людях. Корабли в этих рассказах именовались не иначе как «быстроходные», а то и «величественные», и Эдгару невольно представлялось нечто стремительное и грациозное, подобное по красоте породистому скакуну. Низкие, тяжелые, с круглыми, словно надутыми изнутри боками суда настолько отличались от его фантазий, что юноша почувствовал себя обманутым.