Его моя малышка

Две проворных стюардессы уже начали накрывать стол к обеду, когда он наконец выполз.

— Я же говорил, что подтянется на запах своей варёной капусты, — подмигнул Роман Марине и обернулся. — Давай, давай Михаил Петрович, пошевеливайся, а то силос остынет, будешь холодным давиться.

— Надеюсь, не помешаю, — вновь надев маску оскорблённой добродетели, что всегда отгораживала его от остального мира, замер у стола Моржов, обратившись к Марине.

— Миш, я бы очень попросила о встречной любезности, раз уж и ты меня о ней попросил, — пригласила его Марина за стол.

— Не волнуйтесь, Марина Вячеславна, — занял он одно из мягких кожаных кресел, — Я буду последним человеком, от которого кто-нибудь узнает, что вас с Романом Евгеньевичем связывают отношения куда более тесные, чем исключительно деловые.

— Я, господа, глубоко извиняюсь, что вмешиваюсь в ваш замысловато-высокопарный диалог, но всё же спрошу: какого хрена тут происходит? — посмотрел Роман на Моржова, потом на Марину."

"— Твоя жена попросила пока не сообщать родителям, что вы разводитесь.

 Это ты знаешь, — ответила Марина. — Твоя тёща просила не говорить дочери, что собирала обо мне справки. Это, наверно, нет. А господин Моржов, видимо, тоже без твоего ведома пригласил погостить на своей яхте всех вышеупомянутых особ, — растянула Марина губы в улыбку, хотя ей было совсем не смешно. — И мы окажемся там с ними в одно время.

— Чего? — бросил он вилку и повернулся к Моржову. — И когда господин Моржов собирался сообщить об этом мне?

— Прости, Роман.

Но теперь это моя головная боль и исключительно мои проблемы, — оскалился улыбкой Моржов, возвращая его же слова. — И ты раскорячивайся между своими женщинами как хочешь, а я приглашаю на свою яхту кого хочу и когда хочу.

— Океюшки, — довольно хмыкнул Гомельский. И даже варёная свёкла на тарелке Моржова побледнела от страха, так громко в этой ухмылке прозвучало «Значит, пеняй на себя. Мало тебе не покажется».

Гомельский был из тех, кто не игнорировал брошенные вызовы, а Моржов — из тех, кто легко обижался и не умел прощать обиды.

А за этот недолгий полёт всё настолько ухудшилось, что вернуть как было, наверно, никогда уже не получится. И каждый из них это понимал. Особенно Марина. Но Гомельский был расслаблен и спокоен, словно ничего и не произошло и беспокоился только о Марине.

— Не переживай за меня, — положила она руку на его спину, уже стоя на лётном поле, где только что совершит посадку самолёт, доставивший на благодатную землю Апулии его семью.