Его моя малышка

Только пять лет прошло, а жена четвёртого собралась рожать под старость лет, а Зоя так и осталась просто содержанкой.

Рука сама невольно потянулась к телефону. Пора бы уже поговорить с подругой по душам. И повод особо не придётся выдумывать: узнает, как там родители, не нужна ли помощь на праздники. Вот только что-то внутри сопротивлялось. Нет, уже не обида. И не детское упрямство: «Почему я? Пусть первая звонит!» Нет, этого не было. Но было какое-то гадкое чувство, что Зойкина правда правдивее. Что хоть Марина никогда её и не осуждала за то, что та пошла по такому пути к материнству.

Но, справедливости ради, Зойка никогда не хотела разрушать чужую семью, и про беременность говорить отцу ребёнка не хотела. Вот только влюбилась, да и Дороганов, казалось, Луну ей с неба готов был достать. Вот и поверила. И в итоге осталась виноватой. А в чём? В том, что полюбила? В том, что доверилась мужчине, чей брак тоже трещал по швам? Что родила от него? Так и он сделал этот выбор в пользу ребёнка сознательно. И Марина сейчас стояла едва ли не на пороге такого же выбора. Только решила, что, если Гомельский тоже начнёт выдвигать свой намечающийся развод как аргумент, то отправится на хутор бабочек ловить пожизненно.

Но всё же Зойке не позвонила.

Зато почему-то вспомнила подслушанный разговор Лизы с матерью. В котором одна фраза всё не давала Марине покоя: «Иначе, сама знаешь, когда он узнает… А он однажды узнает! И не сносить тебе головы».

«Так, может, Он как раз узнал, поэтому разводится?» — как истинная женщина искала она причины, оправдывающие Гомельского.

Туманов всегда говорил, что женщина так устроена: если она захочет обвинить, ей не нужны улики — обвинит всё равно, а если оправдать — оправдает, несмотря на тяжесть доказательств.

И тогда, в доме Гомельских, в этих словах тёщи Романа Марина услышала только одно: они забрали её малышку. Но сейчас это явное «тебе не сносить». Не «нам», а «тебе», словно делало Лизу единственно виноватой. Вот только в чём? И не пытается ли её мамаша, как в детстве, переложить вину на дочь за то, в чём та и не повинна?

— Блин, да что ж я эту Лизавету ни о чём не спросила? — мучаясь неведением и сомнениями села она за стол и набрала помощницу.

Впрочем, Ленку и саму подпирало поговорить, она прибежала, Марина и трубку положить не успела.

— А она вообще тебе что-нибудь о себе рассказывала? Или вы только о работе говорили? — постукивала Марина пальцами по столу."

"— Я ж не знаю, насколько ей можно верить.