Как-то странно он себя вел, будто перед Савельевым не один человек сидел, а двое. Сначала говорил один – быстро, взахлеб, затем откуда-то появлялся другой, говоривший тихо, размеренно, подбирая каждое слово.
– Я не убивал ее! Не убивал!
– Я знаю. Расскажи мне, как все произошло.
– Мы хотели, ну это…
– Дальше, – понимающе сказал Игорь. – Ближе к… – Он хотел сказать: «убийству», но вовремя остановился. Это могло спугнуть «болтуна». – Пожалуйста, ближе к происшествию.
– Она начала раздеваться… Схватила гирлянду и начала танцевать с ней.
– Конечно, понимаем. – К столу подошел Пришвин, до этого наблюдавший за ними от двери. – Ты ее включил потом. Да?!
– Нет! – выкрикнул Тутуев. – Я ничего не включал!
– Мы знаем, – заверил его Савельев и осуждающе посмотрел на Пришвина. – Расскажи, что было дальше.
Парень молчал. Он упер подбородок в грудь и смотрел на них исподлобья. Потом улыбнулся и произнес:
– Шобаке шобачья шмерть!
Игорь понял, почему он подбирал слова.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Савельев.
Парень закрыл глаза. Он так больше ничего и не сказал."
"– Ну и что тебе дал этот разговор, товарищ участковый? – спросил Пришвин, когда они остались в допросной вдвоем.
– Что-то с ним происходит, – произнес Савельев. – Как будто в него вселился кто…
– О-о-о! Остапа понесло. – Костя спрыгнул со стола. – Может, ты ему экзорциста вызовешь?
– Не знаю. – Игорь не обратил внимания на сарказм друга.
– Послушай, я не знаю, кем ты себя возомнил, Ван Хельсингом или охотником на привидений, но скажу тебе два слова: «не надо»!
– Что «не надо»? – не понял Игорь.
– Все не надо. Не надо никаких экзорцистов, никаких сожалений. Эта мразь теперь будет изворачиваться, прикидываться сумасшедшим, чтобы не отвечать.
– Может быть, а может… – Игорь будто что-то вспомнил, повернулся к Косте: – Слушай, а здесь камера есть?
Пришвин посмотрел на друга, как на сумасшедшего.
– В подвале…
– Ты не понял. Вы же допросы снимаете?
– Ну да. Они снимают всегда. – Константин понял, к чему клонит Савельев. – Ладно, идем.
* * *Володя начал поднимать свое собственное тело. Это давалось ему с таким трудом, будто он пытался поднять в одиночку двухсотлитровую бочку с водой. Неудобно и тяжело. И было что-то еще. Отвращение… Да, точно. Жуткое чувство отвращения, словно бы он, очнувшись, увидел на себе тысячи крыс. Спящих, жрущих, сношающихся.