Вчера у нее был нервный срыв, она хотела застрелиться. Ее предал человек, которому она доверяла. И я решил привезти ее ко мне.
Старая женщина сокрушенно покачала головой.
— Жизнь человеческая полна страданий, — произнесла печально, повернулась и пошла на кухню. Дронго подумал, что Галине будет полезно пообщаться с этой старой мудрой женщиной. Пусть поймет, что ее горе ничто по сравнению с горем матери, которая может потерять сына.
Через полчаса они вчетвером сидели на кухне. Мать Вейдеманиса, его дочь Илзе, Галина Сиренко и Дронго.
— Когда можно будет поехать в больницу? — спросила Илзе у Дронго.
— Пока не стоит, — мягко ответил он, — ему поставили капельницу, и он, наверно, уснул. Вас все равно к нему не пустят сейчас. Его нельзя беспокоить. Думаю, вам лучше поехать во второй половине дня, когда начнется операция. Машина придет за вами в три часа дня.
— Это верно, — сказала старая женщина, — не нужно отвлекать врачей от дела. Мы все равно ничем не можем помочь. — Она старалась держать себя в руках, но сердце болезненно сжималось от тревоги за сына.
— Если хотите, вернусь сюда к трем часам дня и вместе поедем, — предложила Галина.
— Нет, — решительно заявил Дронго, — ты останешься здесь, им нужна охрана.
— Ничего лучшего ты придумать не мог? — спросила она.
— Это приказ Романенко, я ему звонил. Вызвать охранника-мужчину я не могу.
— Я должна поехать с тобой, — произнесла она дрогнувшим голосом, — мой долг найти того, кто «заказал» Труфилова и послал Бергмана в тюрьму.
— Когда мы его найдем, я тебе позвоню, — тоном, не терпящим возражений, ответил Дронго, — а до тех пор оставайся здесь.
Он сознательно завел этот разговор при обеих женщинах, чтобы Галине неудобно было отказаться, ведь это означало бы, что она лишает их охраны в такой опасный для них момент.
— В автомобиле внизу двое сотрудников ФСБ, — заметила она, — один может подняться наверх и остаться в квартире.
— Нет, я могу доверить их только тебе. В три часа дня поедешь с ними в больницу. И будешь все время при них. Это своего рода психотерапия. И для тебя, и для меня. И для всех нас.
— Ты не врач, а я не душевнобольная, — с раздражением возразила она, — все это неправда. Просто ты хочешь от меня избавиться.
— Бывает ложь во спасение, — проговорил Дронго.